35 · Кай

Когда мы выезжаем из центра города, направляясь домой, Миллер смотрит в пассажирское окно моего пикапа на городские небоскребы.

Я не спрашиваю, что случилось, потому что мы оба знаем. Через несколько часов она уезжает; утром обратный отсчет нашего времени, проведенного вместе, достигнет нуля.

Переводя взгляд с дороги перед собой на нее, я тянусь через центральную консоль и кладу ладонь ей на бедро. Миллер вздыхает, а потом накрывает мою руку своей и крепко стискивает.

Она улыбается мне через плечо, но улыбка не затрагивает глаз.

Именно Миллер вытаскивает Макса из автокресла, когда мы возвращаемся домой, и прижимает его к груди, когда мы заходим внутрь. Она не ставит его на ноги и не отпускает, и я слишком хорошо понимаю это чувство. Я поступаю так же, когда отправляюсь на целый день на поле, но, в отличие от меня, когда Миллер завтра выйдет из дома, она уже не вернется.

Когда она направляется в свою комнату, я останавливаю ее, обнимая за талию.

– Подожди. – Я киваю в сторону кухни. – У меня есть кое-что для тебя, прежде чем мы уложим его спать.

У Миллер между бровями появляется морщинка, но, держа моего сына у себя на руках и выглядя как моя гребаная мечта, она идет за мной на кухню.

Когда я выставляю на стол прямо перед всемирно известным шеф-кондитером приготовленный мной торт, Макс восторженно хлопает в ладоши, что еще больше тешит мое самолюбие.

– Ты испек мне торт? – спрашивает она.

Я поднимаю глаза и вижу, что она смотрит на подарок, прикусив нижнюю губу.

– Сегодня твой день рождения, Миллс. Каждый заслуживает праздничный торт.

Она улыбается самой грустной улыбкой, которую я когда-либо видел.

– Я не просила, чтобы для меня приготовили торт с тех пор, как была маленькой девочкой и мой папа попробовал его испечь. Правда, получилось не очень вкусно.

– Что ж, не стоит возлагать больших надежд. У меня такое чувство, что мы с Монти готовим одинаково хорошо.

Она смеется, но я слышу, как эмоции застревают у нее в горле. Сегодня у нее тяжелый день, и да, в каком-то смысле я хотел, чтобы ее уход был тяжелым. Я хочу, чтобы она чувствовала себя настолько привязанной к этому месту или человеку, чтобы ей было очень больно с ними расставаться, но я чертовски люблю эту девушку, и последнее, чего я хочу, – это чтобы она расстраивалась, особенно в свой день рождения.

– Коржи покупные, так что в этом плане мы должны быть в безопасности, но мне пришлось самому приготовить глазурь. Вот в чем может быть проблема. – Я смущенно почесываю затылок.

Она слегка надавливает на краешек, предлагая Максу слизнуть кусочек с пальца, и как только он кладет его на язык, его личико морщится, как будто это не сладкий десерт, а худшая форма пытки.

– О нет, – ворчу я. – Нехороший знак.

Миллер снова облизывает тот же палец, отправляя его в рот. Кивает, как будто размышляет.

– На вкус паршиво.

Я не могу удержаться от смеха.

Ее зеленые глаза смягчаются.

– Спасибо, Кай. Это… – Она просто кивает, не в силах добавить больше ни слова.

– Лучший торт, который ты когда-либо пробовала?

На ее лице появляется улыбка.

– Что-то в этом роде.

Перегнувшись через разделяющий нас кухонный столик, я целую ее.

– И еще кое-что.

– Еще кое-что? – Она берет Макса поудобнее, утыкаясь в него носом. – Еще кое-что, Букашка?

Он смеется, а я протягиваю через прилавок маленький подарочный пакет. Ее внимание переключается с него на меня.

– Ты не обязан был мне ничего покупать.

– Он маленький. На самом деле безделица.

Макс наклоняется и достает из верхней части пакета темно-желтую салфетку.

– Спасибо за помощь, – подбадривает Миллер, опуская в пакет руку. Я наблюдаю за тем, как она рассматривает фотографию в рамке. Ее лицо меняется, она прикусывает язык, глаза мгновенно становятся блестящими. Она не сводит с нее глаз, и когда она моргает, по ее щеке скатывается первая слеза.

– Миллс…

Она отстраняет меня, продолжая рассматривать фотографию. Это фотография, которую Исайя сделал пару недель назад. Мы с Миллс сидим на диване в гостиной, Макс дремлет на ней, а она использует мое бедро в качестве подушки. Шоколадно-каштановые волосы рассыпались по моим ногам, и я положил руку ей на голову, глядя на нее сверху вниз, как будто она – лучшее, что я когда-либо видел.

– М-м-м, глусно, – говорит Макс, указывая на слезинку, скатывающуюся по ее щеке.

Она вытирает ее.

– Нет, детка. Мне не грустно. Я счастлива. Я просто плачу, потому что сильно люблю тебя.

Проклятие. Сейчас я заплачу. Как, черт возьми, это может завтра закончиться?

Я прочищаю горло.

– Я купил такую же фотографию в рамке для комнаты Макса.

И для своей.

– А еще в пакете лежит открытка.

Миллер бросает на меня невозмутимый взгляд, словно говоря, что и одной фотографии сегодня было достаточно, чтобы заставить ее расплакаться. Она усаживает Макса на стол, а сама роется в пакете и достает поздравительную открытку.

Она простенькая, в ней нет ничего кричащего или экстраординарного, но внутри Макс оторвался с зелеными и оранжевыми карандашами. Она вся исписана его каракулями, а в самом низу я подписал ее за него.

С днем рождения, Миллер.

Я тебя люблю.

С любовью, Макс.

Она смеется.

– Ты нарисовал это для меня? – спрашивает она моего сына. – Спасибо, Букашка. Это прекрасно. Я буду хранить ее вечно и просматривать всякий раз, когда буду скучать по тебе, а это будет постоянно.

Я наблюдаю за ней, как она наблюдает за моим сыном. Она проводит рукой по его волосам, ее внимание возвращается к открытке.

– Спасибо.

Эти слова адресованы мне.

– С днем рождения, Миллс. Я надеюсь, что это твой лучший день рождения на сегодня.

Она усмехается в ответ.

– Да, это так. Благодаря вам двоим.

Обычно мы не укладываем Макса спать вдвоем. Если я вовремя прихожу домой, это делаю я, а если я все еще на поле, спать его укладывает Миллер. Но сегодня она здесь в последний раз, и мы оба идем в его комнату.

Я меняю ему подгузник, переодеваю в пижаму и быстро чищу его маленькие зубки, но передаю его Миллер, чтобы она могла укачать его перед сном. Завтра, перед тем как отправиться в путь, она проведет с ним всего час или около того, так что сегодня вечером я дам ей столько времени, сколько она захочет.

Они вместе усаживаются в кресло-качалку, а я стою у двери и наблюдаю, пытаясь запечатлеть этот образ в своей памяти.

Макс так близок к тому, чтобы уснуть на всю ночь, что Миллер даже не берет книгу, чтобы почитать. Она просто прижимает его к груди, откидываясь на спинку кресла. Ее лицо искажено болью, Миллер знает, что это – в последний раз, когда она укачивает его. Ее брови нахмурены, подбородок слегка подрагивает.

– Миллер, – шепчу я, но она отталкивает меня, словно хочет почувствовать печаль, погрузиться в нее и позволить ей ее поглотить.

Макс медленно поднимает голову, чтобы посмотреть на нее, и она находит в себе силы ему улыбнуться. Его мизинец тянется прямо к ее кольцу в носовой перегородке, осторожно дотрагиваясь до него.

– Я люблю тебя, Макс. – Ее голос едва слышен.

– М-м-м, – мурлычет он ее имя, касаясь ее лица так нежно, как только может.

– У тебя почти получилось. Однажды я услышу, как ты произносишь мое имя. Ты должен будешь убедиться, что твой папа запишет это для меня, когда ты это сделаешь.

Он смотрит прямо на нее, его ледяные голубые глазенки сверлят ее, а затем он четко произносит:

– М-м-м… мама.

У Миллер вытягивается лицо.

– Что ты сказал?

– Мама. – Макс улыбается, он так гордится тем, что произнес слово, которое, как я теперь понимаю, пытался произнести последние несколько недель. – Мама! Мама!

Миллер поворачивает голову в мою сторону. Она на грани эмоционального срыва, держит на руках моего сына, который смотрит на нее так, словно все недостающие кусочки головоломки в его жизни наконец сложились воедино.

Он снова устраивается у нее на груди, тихо повторяя это слово снова и снова, а Миллер укачивает его и плачет навзрыд.

И я с порога смотрю на то, как разбивается ее сердце, в то время как мое разрывается от боли за меня и моего сына.