36 · Миллер

Как только Макс засыпает у меня на руках, я укладываю его в кроватку, чтобы выйти из комнаты, и пробегаю мимо стоящего в дверях Кая.

– Миллер, – окликает он, но я не останавливаюсь и не замедляю шаг, мне нужно в ванную. Мне нужно побыть одной после того, что только что сказал Макс.

Прежде чем я успеваю уйти, Кай хватает меня за локоть.

Я поворачиваюсь к нему лицом и понимаю, что от него не скрылось то, насколько я расстроена.

– Я никогда не просила его называть меня так. Клянусь, я этого не делала.

Кай в замешательстве качает головой.

– Что? Я… я знаю.

– Этот маленький мальчик, которого я люблю больше, чем я думала, что способна, просто посмотрел на меня и назвал своей мамой. Я собираюсь его погубить.

– О чем ты говоришь?

– Его бросила родная мать, а теперь я собираюсь уйти от него завтра, а он только что назвал меня так. – Я указываю на спальню Макса, слезы текут по моему лицу.

– Ты не уходишь от него, Миллс. Ты просто уезжаешь.

– Это лето обещало быть легким. Я просто хотела помочь тебе, чтобы провести немного времени со своим отцом. Я не хотела причинять ему боль, Кай, а теперь ничего не поделаешь. Что, черт возьми, произошло?

Я в бешенстве, все выходит из-под контроля. Я никогда не была эмоциональной, но эти два парня превратили меня в настоящую развалину.

Кай подходит ко мне, обхватывает ладонью мою щеку, пытаясь успокоить, как он всегда это делает.

– Случилось то, что он полюбил тебя, и, думаю, ты сразу же ответила ему взаимностью.

Я судорожно всхлипываю.

– У нас были правила, которые предотвращали подобные вещи. Правила, которые ни хрена не помогли мне не влюбиться в вас обоих.

– Нет, Миллс. – Он жестом указывает между нами. – Это у нас были правила. Ты не смогла бы остановить его от подобных чувств по отношению к тебе, и я думаю, что бо́льшая часть меня знала это с самого первого дня.

Конечно, он знал. Я помню, он рассказывал мне, как он боялся, что его сын привяжется к кому-то, кто скоро уедет. Несмотря ни на что, я осталась, и посмотрите, что произошло.

– Ты был прав, Кай. Мне следовало уехать после первой ночи в Майами.

– Не говори так.

Положив руки на голову, я пытаюсь контролировать свое дыхание.

– Завтра я разобью ему сердце, и я не знаю, как мне с этим жить.

Кай преодолевает расстояние между нами, обхватывает меня руками и прижимает к своей груди. Рыдания сотрясают мое тело, когда я осознаю, что я у него в руках. Он утешит меня в последний раз.

– Я не заслужила этого, – говорю я ему в рубашку. – Я не сделала ничего такого, чтобы меня так называли.

– Миллер, это не так. Неважно, что ты думаешь, тебе не обязательно быть лучшей, чтобы заслужить что-то. Я тебя знаю. Знаю, тебе трудно осознать, что только что произошло, потому что ты не ставила перед собой такой цели, так что да, ты чувствуешь, что не заслуживаешь этого. А если бы я ждал, пока стану лучшим из возможных отцов, и только тогда позволил бы ему так меня называть? Он бы ждал этого всю свою оставшуюся гребаную жизнь.

Я еще крепче прижимаюсь к его груди. Он прав насчет того, что я чувствую. Я недостаточно хороша, чтобы быть мамой этому мальчугану. Я даже не знаю, как ему помочь, когда он болеет. У меня нет естественных материнских инстинктов.

– Я вижу, как ты к нему относишься, – продолжает он. – Сколько внимания ты ему уделяешь, просто находясь рядом. Как сильно ты его любишь. Поверь, я знаю, как чертовски страшно, когда кто-то тебя так воспринимает, и завтра, когда ты уедешь, я начну исправлять это, но не потому, что ты не заслуживаешь, чтобы тебя так называли.

А потому, что меня не будет с ним рядом.

Делая глубокий вдох, чтобы успокоиться, я отстраняюсь от него.

– Я не должна была так сближаться с ним этим летом, Кай. Мне следовало четко обозначить, что я просто проходила мимо.

Ледяной взгляд Кая становится жестче.

– Почему? Чтобы мой сын мог проводить время с кем-то, кто не заставляет его чувствовать себя самым важным человеком в мире, как это было с тобой? Или чтобы он не знал, каково это, когда тебя любят так, как любишь его ты? Ты отлично знаешь, что это – чушь собачья. Или ты говоришь это в отношении меня? Что тебе следовало быть со мной более откровенной, что ты просто проходила мимо.

Мне следовало быть более откровенной с собой, потому что это причиняет боль. Каждое слово – словно стрела, вонзающаяся прямо в сердце, острая и причиняющая боль. Именно поэтому я оставалась отстраненной, потому что любить кого-то, когда ваши пути расходятся, – это худшая пытка.

Кай снимает кепку, кладет ее на кухонный столик и раздраженно проводит рукой по темно-каштановым волосам.

– Боже, Миллер, ты так стараешься держаться отстраненно. Жить такой одинокой жизнью… я, черт возьми, этого не понимаю.

Я знаю, что он что-то говорит, но все, что я вижу, – это его кепка, лежащая на кухонном столе. Внутри у нее – та же фотография Макса, но теперь к ней добавилось еще одно дополнение. Я узнала бы эту фотографию где угодно. Ярко-желтую футболку трудно не заметить, потому что этим летом я каждый день видела ее на столе моего отца.

– Что это?

Кай прослеживает за моим взглядом, устремленным на его шляпу. У него перехватывает дыхание.

– Ты знаешь, что это.

– Почему? Почему там? Почему рядом с фотографией Макса?

Он не отвечает, поэтому я отвожу взгляд от фотографии и замечаю, что он пристально смотрит на меня. И только когда он полностью завладевает моим вниманием, Кай говорит:

– Потому что, когда жизнь или работа становятся слишком напряженными, слишком давят на меня, я могу понять, кто важнее всего. И это – ты, Миллер. – Он качает головой. – Потому, что я так чертовски влюблен в тебя, что мне слишком больно не иметь возможности видеть тебя каждую секунду.

Я отчаянно трясу головой, как будто, если я это сделаю, слова исчезнут.

– Нет, это не так.

У нас были правила, которым он должен был следовать. Правила, которые были установлены, чтобы я не причинила ему боль. Я могу справиться с тем, что разбила сердце себе, но не смогу жить, разбив его сердце. Это случалось слишком часто в его жизни.

– Да. – Он сокрушенно разводит руками. – Я чертовски люблю тебя, и мне жаль, что ни мой сын, ни я не смогли контролировать свои чувства к тебе. Мне жаль, что это последнее, что ты хотела бы услышать, но я не жалею о том, что это сказал.

– Кай, – я рыдаю, и слезы снова текут по моему лицу. – Ты не можешь. Мы просто… мы оказались в это втянуты. У нас были правила.

– К черту твои правила, Миллер! – выпаливает он, идя по коридору, ведущему в его комнату. – Я не прошу тебя любить меня в ответ.

Но я прошу.

– Но я не собираюсь продолжать притворяться, будто я совсем, твою мать, не разбит, проведя с тобой последние два месяца. Я знаю, это последнее, чего ты хотела, но я не собираюсь извиняться. Ты мой любимый человек, Миллер, и в кои-то веки у меня появился кто-то для меня. У меня был человек, который обо мне заботился. После того, как я так долго был один, наконец-то кто-то позаботился обо мне.

– Я не заботилась о тебе. – Я отчаянно мотаю головой. – Это ты обо мне заботился.

– Ты заботилась о моем сердце, Миллс, а я заботился о твоем.

Тыльной стороной ладони я пытаюсь вытереть лицо, но дурацкие слезы не перестают литься.

– Черт, – выдыхает он. – Я не хотел тебе говорить, потому что знал, что это напугает тебя, заставит сбежать. Но, думаю, это уже не имеет значения, потому что ты все равно завтра уезжаешь.

– Тебе нужна семья, чтобы растить сына. У меня ее нет, Кай. – Клянусь, я ищу что-нибудь, чтобы разубедить его в своих чувствах. – У меня есть только я.

– Мне и нужна только ты! У нас уже есть семья, Миллер. Мои друзья, команда, твой отец. И ты. Мне просто нужна ты.

– Я не хотела причинять тебе боль, – всхлипываю я. – Я все время знала, что уеду, и позволила тебе привязаться. Я позволила себе привязаться, и теперь я – просто еще один человек, который собирается от тебя уйти.

Кай проходит на кухню, опираясь руками о столешницу перед собой. Кухня, на которой я провела большую часть лета. Где родилось так много моих любимых воспоминаний.

– Миллер, ты не просто еще один человек. – Кай не смотрит на меня, его внимание сосредоточено на полу, и я замечаю, как первая слезинка скатывается из-под его очков и падает на пол. – Ты поставила меня на первое место, когда я разучился это делать. Ты напомнила мне, каково это – быть важным, быть избранным, первым. Я знаю, ты хотела, чтобы это было легко и непринужденно, но ты, черт возьми, здесь ни при чем. – Его пальцы опускаются на грудь, постукивая по ней пару раз, голубые глаза встречаются с моими, и они полны боли. – Ты повсюду, и когда ты завтра уедешь, я все равно буду видеть тебя повсюду. На этой кухне. В комнате Макса. В моей постели. В наших отношениях нет ничего легкого. Это чертовски печально, Миллер, знать, что часы отсчитывают секунды до того момента, когда тебя больше не будет со мной, но я бы сделал это снова. Я бы влюбился в тебя опять. Я бы снова разбил себе сердце, потому что любовь к тебе была одним из двух величайших сюрпризов в моей жизни.

То, что он говорит о своем сыне и обо мне как о самых важных людях в его жизни, заставляет меня запрокинуть голову, пытаясь сдержать слезы.

Руки Кая, сжатые в кулаки, лежат на столешнице, плечи опущены, и я чувствую себя побежденной. Он согнулся от боли – физическое воплощение того, что испытываю я.

– Если бы я мог… – продолжает он, качая головой. – Я бы преследовал тебя. Я бы проводил каждый свободный день в самолете, чтобы добраться до тебя, даже если бы это означало, что я смогу поцеловать тебя только один раз, прежде чем мне придется лететь обратно в Чикаго. Я бы провел межсезонье, живя в отеле или в твоем гребаном фургоне, просто чтобы быть рядом с тобой, но теперь я принимаю решения не только за себя. И поэтому я не хочу, чтобы ты что-то говорила. Не говори мне, любишь ли ты меня, черт возьми, – он выдыхает болезненный смешок. – Пожалуйста, не говори, если не любишь. Но не слишком меня обнадеживай, потому что, если ты это сделаешь, боюсь, я буду гоняться за тобой по всей стране, пока не поймаю.

Не в силах держаться от него на расстоянии, я проскальзываю под его рукой, чтобы встретиться с ним лицом к лицу.

– Кай, – шепчу я, задыхаясь, ошеломленная его признанием.

Я так во многом хочу признаться, но, когда смотрю ему в глаза в поисках нужных слов, он просто качает головой, умоляя меня ничего не говорить. Поэтому вместо этого я приподнимаюсь на цыпочки, притягиваю его и целую, надеясь передать этим поцелуем, как сильно я его люблю.

Откинувшись назад, я провожу большими пальцами по его щекам, прежде чем снять с него очки. Такой красивый, такой мой. По крайней мере, на сегодня.

В последний раз.

– Пожалуйста, – шепчу я, ища его взгляд.

Он посмеивается, но в его смехе нет ничего смешного.

– Миллс, мы уже не играем в недотрог. Тебе не нужно просить.

Вытянув шею, он впивается в мои губы обжигающим поцелуем, одновременно поднимая меня и унося в свою комнату.

Он укладывает меня на кровать так нежно, так благоговейно, прежде чем устроиться между моих раздвинутых ног, ни на секунду не отрывая своих губ от моих. Он прижимается ко мне грудью, а я пытаюсь запомнить каждую секунду. Каждый жадный поцелуй, каждое нежное прикосновение.

В некотором смысле это жестоко – отдаваться друг другу в последний раз. Осознание того, что это – все, это – в последний раз, витает в воздухе.

Кай вытаскивает мои руки из-под своей майки, и я могу думать лишь о том дне на поле, когда он сказал мне, что ему нравится видеть симпатичных девушек в своей майке и ему нравится снимать ее с них. Но на его лице нет той дерзкой ухмылки, которая была в тот день. Сегодня вечером, когда он срывает с меня майку со своей фамилией, его лицо измучено.

Сняв с него рубашку, я прокладываю дорожку из поцелуев вверх по его животу и груди, его подтянутые мышцы сокращаются от этого движения. Он прижимается к моей щеке, тянется губами к губам, тяжело дыша.

Каждое движение – томное, сосредоточенное.

Мы целуемся дольше, чем обычно. Прикасаемся, исследуем друг друга. Мы просто делаем больше, чтобы как можно дольше продлить эту ночь.

– Расстегни ремень, – шепчет он мне в губы.

Я делаю, как он просит, пока мы продолжаем целоваться, поглаживая друг друга и изучая.

Когда его брюки падают на пол, он раздевает меня таким же изучающим образом, целуя каждый дюйм моей кожи и поклоняясь моему телу, пока мы оба не остаемся обнаженными и сгорающими от желания.

Бедра Кая прижимаются к моим, твердый член трется как раз там, где я хочу, а мы все целуемся, до боли.

Он тянется к прикроватной тумбочке рядом со мной, но я кладу ладонь на его руку, чтобы остановить его.

Его смущенный взгляд встречается с моим.

– Я принимаю противозачаточные.

– Миллер…

– Пожалуйста, Кай. – Поглаживая его по щеке, я привлекаю его внимание. – Ты нужен мне, ты весь. Один раз. В последний раз.

Он глубоко сглатывает.

– Ты уверена?

– Да, но только если ты тоже этого хочешь.

Он пристально смотрит мне в лицо.

– Да.

– Я… – я качаю головой. – У меня ни с кем так не было.

– У меня тоже.

– Но…

Он издает легкий смешок.

– Когда я говорил, что Макс стал сюрпризом, я не шутил. Ты единственный человек, с которым я когда-либо хотел быть так близко.

Он первый находит меня пальцами, пробираясь между нашими телами и исследуя всю мою сердцевину. Я чувствую, насколько я готова, по тому, как легко он по мне скользит.

Когда он трогает меня, его льдисто-голубые глаза сужаются.

– Миллс, ты такая влажная.

Я чуть шире раздвигаю ноги, выгибаю спину и провожу промежностью по его эрекции.

Кай скользит мокрыми пальцами по своему члену, погружая его между моих ног. Он снова ложится на меня сверху, опираясь на одну руку, а я глажу его по спине, не отпуская.

Он наблюдает за мной с восторженным восхищением, скользит по мне, его губы опускаются, чтобы снова попробовать мои на вкус.

– Пожалуйста, позволь мне сказать это, – шепчет он, прижимаясь ко мне. – Я пытался показать тебе это все лето, так позволь мне сказать это в последнюю ночь, когда ты у меня есть.

– Скажи.

Он прижимается своим носом к моему.

– Я люблю тебя. Боже, я так сильно люблю тебя, Миллер, что, кажется, это может меня убить.

Я быстро киваю, потому что он не дает мне сказать это в ответ, а я пытаюсь сдержать эмоции, мои руки скользят по его пояснице, подталкивая ко мне.

И с этим признанием на губах Кай входит в меня.

Кожа к коже.

Теплое, тесное и такое захватывающее дух наполнение.

Наши раскрытые рты касаются друг друга, наши бьющиеся грудные клетки поднимаются и опускаются синхронно.

– О боже, – выдыхаю я. – Кай, ты такой…

– Ты невероятная. Миллер, ощущать тебя – это потрясающе, – заканчивает он за меня.

– Я чувствую каждый дюйм твоего тела.

Все в этом ощущается как привязанность. Не только физическая связь, но и связь наших сердец. Такое чувство, что мы созданы друг для друга, и от осознания того, что завтра все закончится из-за меня, на мои глаза вновь наворачиваются слезы.

Я потрясена. Его телом. Тем, что я к нему чувствую. И болезненным напоминанием о том, что завтра все это закончится.

Кай двигается, медленно прижимаясь ко мне всем телом, его таз при каждом движении самым восхитительным образом касается моего клитора. Я прижимаю его к себе, и комната наполняется отчаянными стонами и учащенным дыханием. Он покрывает мою кожу нежными укусами и успокаивающими поцелуями, бормоча, как сильно он меня любит, как благодарен мне за то, насколько сильно я все изменила в его жизни.

Но разве он не видит, что это я изменилась?

Я единственная, кто за последние восемь недель был полностью разобран и переделан.

– Миллер, – шепчет он, вытирая большим пальцем слезы с моих щек. – Не плачь.

Я глажу его по щеке, удерживая зрительный контакт.

– Ничего не могу с собой поделать.

Он продолжает двигаться внутри меня, и нас обоих окутывает невероятное количество любви. Кай целует меня в щеки, вытирая с лица слезы, которые продолжают захлестывать меня, заглушая чувства. Он подтягивает одну мою ногу ближе к груди, обхватывает рукой мои ягодицы, чтобы проникнуть глубже, ближе, и я никогда не испытывала ничего подобного.

Это интимно. Это связь.

Это любовь. И это ужасно больно, потому что все это когда-нибудь закончится.

Кай отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и тогда я замечаю блеск в его глазах. Он тоже все это чувствует.

– Миллер, – говорит он, убедившись, что мое внимание приковано к нему. – Если ты когда-нибудь решишь перестать убегать и завести семью… сделай это со мной.

У меня вырывается сдавленное рыдание, и все, что я могу сделать, это кивнуть в знак согласия. Если я когда-нибудь и изменю свою жизнь, поменяю направление, то только ради него.

Мы обнимаем друг друга, наши тела двигаются синхронно, позволяя высказать все то, что я не могу.

И в ту ночь, когда Кай прошептал мне на ухо, что сегодня хороший день, я не сказала ему, что все дни могут быть хорошими.

Потому что для меня этот день был последним.