37 · Кай

– Мяч! – объявляет судья.

Проклятье.

База по мячам[73] и загруженные базы[74]… второй раз за этот иннинг.

Стряхнув с себя оцепенение, Трэвис встает со своего места на корточках и бросает мне мяч из-за игровой площадки. Даже несмотря на маску, скрывающую его лицо, я угадываю по его насупленным бровям, насколько он обеспокоен.

– Давай, Эйс, – окликает Коди с первой базы.

– Давай, Кай, – добавляет брат.

Вздыхая, я обхожу горку, но вижу только ее.

Миллер в моей футболке и с моим сыном на руках на этой горке.

Я в полном замешательстве от увиденного, от воспоминаний. И они становятся только хуже, когда я снимаю кепку и там тоже вижу ее.

Прошла всего одна неделя.

Одна мучительная неделя с тех пор, как Миллер уехала.

Неделя с тех пор, как я начал поправлять Макса каждый раз, когда он видел ее фотографию и называл ее мамой.

Неделя с тех пор, как я начал использовать подушку, на которой она спала в моей постели вместо собственной, молясь, чтобы ее сладкий аромат каким-нибудь чудом впитался в волокна ткани и остался там навсегда.

Прошла неделя с тех пор, как этот мир, который я создал, эта маленькая семья, на которую я наконец-то мог претендовать как на свою собственную, распались, и мы с моим сыном снова остались только вдвоем.

Также прошла неделя с тех пор, как я слышал ее хриплый голос, слышал, как она произносит мое имя. Мы не разговаривали с тех пор, как она уехала, потому что я пообещал себе, что не буду ее удерживать. Я бы не стал заставлять ее отвечать мне, когда у нее есть такие потрясающие возможности, которые ее так занимают.

Вместо этого я обратился к ее отцу, чтобы получать информацию.

Благополучно ли она добралась?

Хорошо ли она спит?

Счастлива ли она?

Эти два последних вопроса не могут быть более далекими от моей реальности, поэтому, ради нее, я надеюсь, что у нее дела обстоят лучше, чем у меня. Я надеюсь, что она нашла все, что искала. Надеюсь, что она нашла свою радость.

Потому что я, черт возьми, свою точно потерял.

– Малакай, соберись, – кричит Исайя у меня за спиной.

Стадион переполнен в преддверии сентябрьской дневной игры, от которой зависят наши надежды на выход в плей-офф. У нас есть возможность сразиться сегодня вечером, и я только что провел последний отбой.

Боже, позже они начнут отчитывать меня в послематчевых отчетах, но мне плевать. Все те моменты, когда я говорил Миллер, что давление – это привилегия, что оправдывать ожидания – большая честь, заставляют меня чувствовать себя мошенником. Потому что я ничему не соответствую.

Когда мои бутсы вонзаются в грязь, Трэвис объявляет мою подачу – четырехшовный фастбол[75]. Я киваю, выпрямляясь, чтобы положить пальцы в перчатке на мяч, прежде чем оглянуться через плечо, чтобы проверить, нет ли бегущих, но, когда я это делаю, все, что я вижу, – это базы, на которых я бегал с ней на прошлой неделе.

Когда я был счастлив. Когда она была счастлива. Когда она была моей. Я стряхиваю с себя этот образ и бегу через поле, используя все свое тело, чтобы подбросить мяч, прежде чем выпустить его из пальцев.

Мяч пролетает прямо над базой, как раз на той высоте, на которой отбивающий должен отправить его в полет на левое поле.

Именно это он и делает: выигрывает грэнд слэм[76] и меняет счет на 5:0 еще до того, как я получаю аут в третьем иннинге.

Проклятье.

Толпа свистит. Громко. Оглушительно, и я думаю, что это имеет отношение не к нашим противникам, а ко мне.

Трэвис начинает свой уок к горке, но Исайя отталкивает его и выходит на поле со своей позиции.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

– Исайя, тебе кажется, что я, твою мать, в порядке?

– Да, ты прав. Ужасный вопрос.

Вся моя гребаная жизнь рухнула семь дней назад, и это случилось не из-за отсутствия любви или того, что мы больше не хотим друг друга. Это случилось просто потому, что мы шли разными путями, которые пересеклись всего на два коротких месяца.

Прежде чем брат успевает спросить что-то еще, Монти покидает скамейку запасных и направляется прямо ко мне.

– Черт возьми, – ругаюсь я в перчатку.

Не могу припомнить, когда в последний раз меня так рано снимали с игры. В предыдущем старте на этой неделе я играл отвратительно, но отыграл целых пять иннингов, прежде чем сменные питчеры взяли верх. Третий иннинг получился чертовски неловким, и впервые за несколько недель я задаюсь вопросом, что, черт возьми, я делаю со своей жизнью. Без нее все потеряло смысл. Сотрудники команды по очереди присматривают за Максом до конца сезона, но что я собираюсь делать в следующем году или через год после этого? Найму какого-нибудь случайного человека, который никогда не будет заботиться о моем сыне так, как заботилась она? Зачем я вообще это делаю? Разве мне это нравится? Что же, теперь у нас не всегда будет то, что нам нравится, верно?

Монти кивает моему брату, чтобы тот уходил, и Исайя ободряюще похлопывает меня перчаткой, прежде чем вернуться на свое место между второй и третьей базой.

Монти вздыхает, прикрывая рот футболкой, чтобы его слова не засекли камеры.

– Эйс, я должен тебя заменить.

Я не спорю. И не жалуюсь. Я просто соглашаюсь.

– Ты должен найти способ справиться с этим, – продолжает он.

– Да, извини, я над этим работаю. – Мой тон совершенно сухой, и Монти бросает на меня предупреждающий взгляд, напоминая, что не мне одному приходится нелегко.

Пока я ною и жалуюсь на то, что скучаю по его дочери, у него тоже разбито сердце из-за того, что он не видит ее каждый день.

– Прости, – более искренне добавляю я.

Карие глаза Монти заглядывают в мои.

– Ступай. Забирай Макса и отправляйся домой. Тебе не обязательно оставаться до конца игры или общаться с прессой. Иди, позаботься о себе и сыне.

Я стою в центре поля, сорок одна тысяча болельщиков наблюдают за мной, а мои глаза начинают гореть, горло сжимается, потому что я больше не знаю, как позаботиться о себе.

В эти дни я превратился в жалкое подобие человека, почти не принимаю душ и не ем, встаю с постели только по крайней необходимости. Когда твое сердце разбито, но у тебя есть о ком позаботиться, это приносит странное облегчение. Ты хочешь погрязнуть в жалости к себе, но не можешь, потому что кто-то полагается на тебя.

Но кто-то всегда полагается на меня, так что в этом нет ничего нового.

– Возьми чертов телефон и позвони ей, Кай. Может, это поможет.

Я качаю головой, сглатывая комок в горле.

– Со мной все будет в порядке. У нее сейчас дела поважнее, и ей не нужно отвлекаться, слушая, какого черта со мной происходит.

Он мгновение смотрит на меня, затем коротко кивает, давая мне понять, что пора уходить.

Я так и делаю. Убегаю с поля через дагаут в здание клуба, чтобы взять ключи. Захожу в тренировочный зал забрать Макса и нахожу Кеннеди, играющую с ним на полу. Она вызвалась присмотреть за ним вместо меня сегодня вечером.

– Привет, Эйс, – говорит она как можно осторожнее. – Как ты держишься?

Я издаю стон.

– Пожалуйста, не жалей меня, как все остальные. Я не выношу, когда кто-то смотрит на меня так, будто я вот-вот сломаюсь.

– Извини, ты прав. Тебя заменили в третьем иннинге? Ох. Не хочу тебя расстраивать, Эйс, но я работаю только с телом. У меня нет ничего, что могло бы утешить уязвленное самолюбие.

У меня вырывается смешок.

– Спасибо. – Макс сам подходит ко мне, протягивает руки, чтобы я мог его обнять. – И спасибо, что присмотрела за ним.

С этими словами я поворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь в дверях, глядя на Кеннеди через плечо.

– У тебя есть какие-нибудь новости от нее?

У нее вытягивается лицо, в нем столько жалости, той самой жалости, которую я просил не выказывать.

– Да, пару раз. Я отправила сообщение, чтобы узнать, как она, но ответа не получила до середины ночи. Когда я писала ответ, она уже спала. Она занята.

Миллер занята. Я знаю, что она занята. Я ненавижу, когда она занята.

– Еще раз спасибо, что присмотрела за ним.

Сев в свой пикап, я уезжаю с поля, еду домой, и все это время пытаюсь игнорировать непреодолимое, жгучее желание взять телефон и позвонить ей, просто чтобы еще раз услышать ее голос.

Я готовлю Максу ужин, не беспокоясь о себе, потому что, как я уже говорил, я почти ничего не ел на этой неделе. Мы принимаем ванну, и я переодеваю его в пижаму.

– Макс, что тебе почитать перед сном? – спрашиваю я, присаживаясь на пол в его комнате.

Он подходит к своей маленькой книжной полке, выбирает большую красочную книжку о насекомых и опускается на покрытый ковром пол. Устраивается у меня между ног, положив голову мне на живот.

Хотя большую часть дня мне кажется, что я никогда больше не буду в порядке, я знаю, что приду в себя. Должен прийти в себя ради него, и это вселяет в меня искру надежды.

– Букафка, – говорит он, указывая на мультяшного жука на страницах.

– Да, это букашка. Ты знаешь, кто еще такая же букашка? – спрашиваю я его, щекоча ему бок. – Ты, Букашечка!

Он хихикает, прижимаясь к руке, которая щекочет ему ребра, и это лучший звук, который я слышал за всю неделю. Моя улыбка – самая искренняя за все это время.

Макс встает, поворачивается ко мне лицом, встречаясь со мной взглядом. Его маленькие ручки находят мое лицо, гладят по щекам, скользят по затылку.

Он проводит пальцем по контуру моих глаз, и я закрываю их.

– Папе глусно, – говорит он, и я широко открываю глаза.

У него такое озабоченное личико, гораздо более озабоченное, чем должно быть у любого семнадцатимесячного ребенка.

Но я не собираюсь ему лгать.

– Да, – выдыхаю я. – Папе грустно, но грустить – это нормально. – Обхватив его за спину, я помогаю ему удержаться на ногах, чтобы он мог посмотреть на меня. – Это просто значит, что, когда кого-то сильно любишь, по нему скучаешь. Это хорошо.

– Да, – соглашается он, не совсем понимая, что я говорю.

– Мы есть друг у друга, Макс. Ты и я. – Я прижимаю его к груди, не отпуская. – Ты знаешь, как сильно я тебя люблю?

– Да, – снова говорит он, и на этот раз я не могу удержаться от усмешки.

– Ты знаешь, как сильно тебя любит Миллер? Я знаю, что она скучает по тебе так же сильно, как и мы по ней. Тебя так любят, Букаш, столько людей. Я не хочу, чтобы ты об этом забывал.

Он обмякает на моем плече, прижимаясь ко мне всем тельцем, давая понять, что пора спать.

Встав, я укладываю его в кроватку и включаю звукозапись, которая стоит на маленьком столике рядом. Макс сонным взглядом следит за мной.

Он указывает на фотографию в рамке, которая стоит рядом с его кроваткой.

– Мама.

Клянусь, от этого слова у меня перехватывает дыхание, как и каждый день на этой неделе.

– Это… – я с трудом сглатываю. – Это Миллер.

– Мама!

– Да, – выдыхаю я, признавая свое поражение, и больше ничего не говорю, потому что, честно говоря, не хочу его поправлять.

Я наклоняюсь над его кроваткой, чтобы поцеловать его в макушку.

– Я люблю тебя, Макс.

Убедившись, что радионяня включена, я выключаю свет и закрываю за собой дверь, направляясь прямиком к холодильнику за пивом.

А именно за «Короной», потому что это все, что у меня есть в запасе, и это похоже на грандиозную насмешку мироздания.

Сев на диван, я открываю бутылку и делаю глоток, не в силах забыть, как выглядела Миллер с «Короной» у губ в тот день, когда я впервые увидел ее в лифте.

Боже, я в полном дерьме. Как люди с таким справляются?

Достав телефон, я прокручиваю его в поисках хоть какой-то информации о девушке, в которую я отчаянно влюблен.

Той самой девушке, которая стремится к большим мечтам.

Каждый вечер, когда Макс ложится спать, я утыкаюсь носом в телефон, набирая ее имя, и всякий раз, когда в поле зрения появляются эти нефритово-зеленые глаза и темные волосы, у меня сводит живот от желания дотянуться до нее через экран и дотронуться. По крайней мере, раз в день у нее берут интервью в разных блогах. Вайолет действительно сдержала свое обещание заполнить ее график, когда она вернется на работу. Я за нее переживаю. Это и есть то давление, которое в первую очередь на нее повлияло, но я знаю Миллер, знаю, что она, если захочет, сможет оправдать ожидания, и, судя по этим интервью, она их оправдывает.

Кроме того, какая-то часть меня благодарна Вайолет за то, что Миллер снова оказалась в гуще событий, потому что именно поэтому у меня есть частичка ее. Я могу прочесть то, что она сказала в этот день, и да, эта безнадежная, тоскующая часть меня пытается читать между строк, ища скрытый смысл. Я пытаюсь найти слова «Миллер Монтгомери переезжает в Чикаго» в какой-то статье, которая называется «Миллер Монтгомери – снова в деле».

Прошло совсем немного времени с тех пор, как Миллер заглушила опасения насчет того, что она недостаточно хороша. Эти голоса утихли, но никогда по-настоящему не исчезали, оставаясь где-то под поверхностью. Они снова здесь, удивляются, страшатся подтверждения того, что она вернулась к своей размеренной жизни, полной беспорядочных готовок, поездок по стране в поисках работы и интервью для модных журналов лишь для того, чтобы посмеяться над собой за то, что когда-то верила, что может привязаться к тихой и простой жизни со мной и моим сыном.

Когда я читаю ее последнее интервью, на моем телефоне появляется новое сообщение.

Райан: Сейчас будет семейный ужин. Я думал, ты зайдешь после игры?

Дерьмо. Я даже не осознавал этого. Тот календарь, на который я когда-то смотрел и который запоминал, календарь, который двигался со скоростью света, пока здесь была Миллер, теперь движется как в замедленном кино, дни отсчитываются, хотя мне кажется, что я должен вычеркивать месяцы.

Так что да, я забыл, что сегодня воскресенье, потому что как, черт возьми, я мог терпеть эту боль целых семь дней?

Или, может быть, я подсознательно заставил себя забыть об этом, потому что общаться со своими друзьями, теми самыми друзьями, которые по уши влюблены в своих партнеров, в то время как я страдаю от разбитого сердца, – последнее, что я хочу сделать.

Я: Извини, я отвлекся. Я приду на следующей неделе.

Может быть.

Райан: На следующей неделе у нас с женой будет медовый месяц.

Дерьмо. Этот парень в субботу женится, а я совсем забыл.

Я: Я ужасный друг. Конечно я помню. С нетерпением жду субботы.

Райан: Не переживай. Я знаю, каково тебе сейчас. Если что, мы рядом.

Я: Со мной все будет в порядке.

Прежде чем я успеваю вернуться к новостям о Миллер, приходит новое сообщение.

Инди: Райан может принести тебе остатки ужина, если ты еще не ел.

Я: Спасибо, Инд, но я в порядке.

Инди: Люблю тебя и Макса. Думаю о вас обоих.

Я собираюсь прервать наш разговор, но ничего не могу с собой поделать и зависаю большим пальцем над клавиатурой.

Я: У вас есть какие-нибудь новости от нее?

Жалкая надежда смешивается со страхом.

Инди: На днях я написала ей, что соскучилась. Она сказала, что работа не дает ей выдохнуть, но она тоже по всем здесь скучает.

Я начинаю отвечать, желая попросить Инди передать Миллер, что Макс скучает по ней, что я по ней скучаю, но потом отговариваю себя от этого. Если она это услышит, то только от меня лично.

Я: С нетерпением жду субботы.

Инди: Я тоже!!!

Идея семейного ужина без Миллер сама по себе ужасна, но присутствовать на свадьбе моих друзей в одиночестве? Боже, это будет нелегко. У меня есть шесть дней, чтобы собраться с силами и попытаться не испортить им праздник своим паршивым настроением.

Когда я бездумно нахожу ее контакт в своем телефоне, меня покидает всякая решимость. Она смотрит с экрана, посмеиваясь надо мной.

Неужели это так ужасно – просто услышать ее голос? Если бы я только мог сказать ей, как сильно мы по ней скучаем. Может быть, мне стало бы легче, если бы она об этом знала. Может быть, ей тоже стало бы легче. Или, что более вероятно, я просто хочу услышать, что она ответит.

Недолго думая, я нажимаю на ее имя и набираю номер.

У меня колени дрожат от волнения, когда раздается гудок. Он звучит еще два раза, пока, наконец, на четвертый она не отвечает.

Мое сердце выпрыгивает из груди от осознания того, что она на другом конце линии, что она может меня слышать.

– Миллер?

Я почти уверен, что мой голос срывается на ее имени, что было бы чертовски неловко, если бы я мог чувствовать что-то еще, кроме волнения.

– О нет, – наконец произносит кто-то на другом конце линии. – Это Вайолет, ее агент. В данный момент у нее в самом разгаре интервью.

Секундное замешательство.

– О, хорошо. Вы не знаете, когда она закончит?

– Я не знаю. После этого ей предстоит долгий вечер на кухне. Думаю, она освободится около двух часов ночи или около того.

Два часа ночи в Лос-Анджелесе – это четыре часа утра в Чикаго.

– Вы хотите, чтобы я попросила ее вам перезвонить? – спрашивает Вайолет.

– Нет. Нет, не беспокойтесь. Я знаю, что она занята.

– Да, и для нее это все очень важно и волнующе. И она здесь счастлива. Она отлично справляется с кухней. У нее в этой отрасли блестящее будущее. Поверьте. За свою карьеру я представляла интересы многих шеф-поваров, но ни один из них не подавал таких надежд, как она.

Это то, чего я хотел: чтобы она добилась успеха. Я просто не понимал, что это будет так больно наблюдать со стороны. Но, исключая себя из этого уравнения, я не мог бы гордиться этой девушкой больше, чем сейчас. Похоже, она наконец-то нашла то, что делает ее счастливой.

– Послушайте, Вайолет. Сделайте мне одолжение, не говорите ей, что я звонил.

Она на мгновение замолкает на линии.

– Вы уверены?

– Да. Спасибо. Хорошего вечера.

– Вам тоже, папочка-бейсболист.

Я издаю тихий смешок, понимая, что она увидела мое имя на определителе номера.

Я вешаю трубку, чувствуя себя так, словно снова наступило прошлое воскресенье. Как будто я начинаю скучать по ней с нуля. Только на этот раз у меня есть подтверждение того, что она счастлива. Что она добивается успеха, добивается большего и лучшего, чем я когда-либо мог предложить ей здесь.