Глава 32. Инфекция

Горский

Утро начинается с плотной, настороженной тишины. Когда я вхожу в приёмную, Дмитрий не поднимает на меня свой обычный, деловито-нейтральный взгляд. Он смотрит куда-то мимо, а его пальцы чуть более жёстко, чем обычно, стучат по клавиатуре.

– Доброе утро, Дмитрий, – бросаю я, проходя к себе.

– Доброе утро, Валерий Александрович, – его голос звучит ровно, но в нём есть металлический призвук. Он встает и следует за мной в кабинет, закрывая дверь.

Он стоит перед столом, его лицо – маска профессиональной отстранённости, но я знаю этого человека. Он напряжён.

– В чём дело? – спрашиваю я, не садясь.

– В коридорах ходят разговоры, – говорит он, избегая моего взгляда. – Нехорошие. Связанные с Корнеевой и… решением о парковке.

Я чувствую, как по спине пробегает холодная, знакомая волна. Не удивление. Предвидение. Я знал, что это может произойти. Надеялся, что пронесёт. Не пронесло.

– Конкретнее.

– Кто-то из водительского состава или службы безопасности заметил её машину на VIP-парковке вчера вечером. На месте, закреплённом за членами Совета. Информация пошла по цепочке. Сейчас варианты: « Корнеевой выделили личное место у самого входа », « Её внесли в список в обход комитета по административно-хозяйственным вопросам », – Дмитрий делает микроскопическую паузу, его челюсть слегка сжимается, – и… более вульгарные предположения о природе её «заслуг».

Холодная волна сменяется чистой яростью. Не за себя. Меня эти потоки грязи не достанут, они разобьются о броню должности и репутации. Ярость за неё. За то, что её имя, её безупречная работа, её острый, честный ум сводят к пошлому, затёртому до дыр сценарию «начальник и сотрудница». Её профессиональная биография, её победы – всё перечёркивается одним идиотским слушком. Это оскорбление не личное, а оскорбление самой идеи ценности таланта, если этот талант – у женщины.

Я вижу перед собой не болтунов из коридора, а систему. Тот самый токсичный, завистливый бульон, в котором плавают карьеристы вроде Анатолия Борисовича. Среду, которую я ненавижу и которую пришёл чистить. И эта инфекция уже тронула её.

– Спасибо, Дмитрий. Свободны, – говорю я ровно.

Он кивает и выходит. Я остаюсь стоять у стола. Первый импульс – найти источник и раздавить. Вызвать к себе каждого, чьё имя всплывёт, и уволить на месте в назидание остальным. Но это даст слухам новый виток. Сделает их значимыми.

Нет. Нужно действовать иначе. На опережение. Сверху. Публично и безжалостно простерилизовать поле.

Я нажимаю на кнопку селекторной связи.

– Дмитрий. Немедленно собрать в большой переговорке всех вице-президентов, начальников ключевых департаментов и руководителей филиалов, которые сегодня в головном офисе. Через пятнадцать минут. Вопрос не терпит отлагательств.

Через четверть часа я вхожу в переговорку. В воздухе висит напряжение, которое я почувствовал с утра, но сдобренное любопытством. Их взгляды – осторожные, выжидающие. Анатолий Борисович сидит, откинувшись на спинку стула, с едва уловимой ухмылкой.

Я не сажусь. Остаюсь стоять во главе стола, кладу ладони на спинку стула.

– Коллеги. Я собрал вас для краткого, но важного заявления, – начинаю я. Голос звучит ровно, без эмоций, как дикторский текст. – Мне доложили о нездоровых, непрофессиональных разговорах, циркулирующих в коридорах. Касающихся решений руководства по распределению рабочих ресурсов.

В комнате воцаряется тишина. Кто-то откашлялся.

– Поясняю раз и навсегда, чтобы не тратить время на детский сад, – продолжаю я, медленно переводя взгляд с одного лица на другое. – Корнеевой Людмиле Константиновне, как руководителю филиала, показывающего лучшие результаты по клиентскому портфелю, и как ведущему специалисту по стратегическому проекту «Платина», временно предоставлен доступ к инфраструктуре головного офиса. Включая парковку. Это сделано для повышения эффективности её работы и, как следствие, эффективности всего банка. Решение было моим, согласований с какими-либо комитетами не требовалось. Потому что это – рабочий вопрос. А не повод для сплетен.

Я делаю паузу, давая словам осесть.

– С сегодняшнего дня любые разговоры о личной жизни сотрудников, домыслы и инсинуации я буду рассматривать в одной плоскости – как саботаж рабочего процесса. Как доказательство неспособности видеть главное и сосредоточиться на своих собственных задачах, которые, судя по последним отчётам некоторых присутствующих, оставляют желать лучшего.

Мой взгляд на секунду задерживается на Анатолии Борисовиче. Его ухмылка слетает.

– Всем, у кого после этого остались вопросы по логике распределения ресурсов, – добро пожаловать ко мне в кабинет. С отчётом о KPI своего подразделения за последний квартал. Обсудим приоритеты. Вопросы есть?

Вопросов нет. В комнате слышно, как летает пыль. Я киваю.

– Отлично. Вернёмся к работе.

Я выхожу первым, оставляя их переваривать публичную порку. Это не защита. Это наступление. Я не оправдываюсь, а диктую новые правила: её статус повышен, её привилегии обоснованы делом, а болтовня будет караться ударом по карьере.

Но, возвращаясь в кабинет, я понимаю, что это лишь полумера. Вирус уже вырвался за стены головного офиса.

Я набираю её внутренний номер.

– Людмила Константиновна, зайдите, пожалуйста, по вопросу данных для «Платины».

Она приходит через пять минут. Лицо спокойное, но в глазах усталая ясность, которую я уже научился читать. Она закрывает дверь.

– Ты уже в курсе? – спрашиваю я без предисловий.

Она пожимает плечами, и на её губах появляется циничная, кривая усмешка.

– То, что я сплю с начальством ради парковочного места? Примерно с девяти утра. Мне уже звонили «доброжелатели» из моего же филиала «поинтересоваться». Яне, кстати, тоже. Она теперь в курсе, что её мама – особа, приближённая к императору.

Внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Дочь. Эта грязь докатилась уже до её ребёнка. Моя публичная атака не сработала. Недостаточно.

– Прости, – говорю я с досадой. – Это не должно было коснуться тебя. Тем более Яны.

Она подходит к окну, стоит рядом, глядя на город. Не смотрит на меня.

– Не извиняйся, – говорит она тихо, но твёрдо. – Это цена. Цена парковки, твоего внимания и моего собственного неумения быть серой, незаметной мышкой. Меня это бесит. Дико бесит. Но не удивляет. Я знаю, как это работает.

Она поворачивается ко мне. В её глазах нет паники, нет обиды. Только принятие. Суровое, взрослое принятие правил игры, в которую она, зная все риски, всё равно решила играть.

– Они не смеют говорить это при мне в лицо. А за глаза… Пусть говорят. Пока я делаю свою работу лучше их.

Я подхожу и кладу руку ей на плечо.

– Мы с тобой разберёмся, – говорю я. И ловлю себя на этом «мы».

– А как? – спрашивает она просто. – Запретить думать не получится.

– Не получится, – соглашаюсь я. – Но можно сделать так, чтобы им стало невыгодно это озвучивать. И страшно. Сегодня я начал. Но это только начало.

Она кивает, и её рука на мгновение ложится поверх моей на её плече. Быстрое, почти невесомое прикосновение.

– Ладно. Тогда… возвращаемся к данным для «Платины»?

Она снова надевает маску профессионала. И я делаю то же самое. Но в тишине кабинета, после того как она уходит, остаётся это новое ощущение – «мы». Общий фронт. Общий враг. И странным образом это ощущение оказывается сильнее ярости и горше любой сплетни.

Инфекцию не остановить одним приказом. Её можно только подавлять. Постоянно. И теперь это – наша общая задача.