Глава 42. Мишень – Яна

Люся

Прошло три дня. Три дня странного, зыбкого затишья.

Работа засасывает с головой: разгребаю последствия отстранения Трунина, провожу совещания, подписываю бумаги. Филиал живет в состоянии легкой паранойи – после моего приказа по безопасности все охранники ходят с такими лицами, будто ожидают штурма боевиков, а не визита одного сопливого мажора. Но это хорошо. Это означает, что периметр закрыт.

Валерий молчит. Ни одного сообщения, ни одного звонка. И я понимаю это молчание. Он ведет свою операцию по нейтрализации угрозы, и в такие моменты мужчины его типа уходят в тишину. Я не пишу ему первой. Я жду.

В этой странной паузе нет тревоги – есть лишь холодное, аналитическое ожидание. Я ему доверяю. Не потому что он рыцарь на белом коне, а потому что он стратег. А стратеги не проигрывают битвы, которые сами же и начинают. Он дал слово, что Сергей больше не подойдет. Я верю, что он сделает для этого все необходимое. Пусть даже это «все необходимое» будет жестоким. Мне от этого не по себе, но я не ребенок. Я знаю, как устроен мир за стенами моего уютного филиала и нашей пока еще хрупкой идиллии.

Вечер. Я возвращаюсь домой, сбрасываю каблуки у порога. Тишина. Обычно Яна или у себя с ноутбуком, или на кухне что-то жует, напевая под нос.

– Яна, я дома!

– На кухне!

Голос у нее ровный, но какой-то… перегруженный. Как будто она только что закончила очень важный и неприятный разговор.

Я прохожу на кухню. Она сидит за столом, упершись подбородком в кулак. Перед ней стоит кружка чая, уже остывшего. Она не смотрит в телефон. Она смотрит в стену, и ее взгляд – не детский. Это взгляд взрослого человека, который только что столкнулся с чем-то гадким и теперь решает, что с этим делать.

– Привет, солнце, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. – Что-то случилось?

– Мам! Ты не поверишь! Ко мне у школы сегодня какой-то тип подкатил!

Ледяная игла, знакомая и уже ненавистная, вонзается мне под лопатку и замирает там. Всё внутри мгновенно сжимается, готовясь к удару. Но лицо я сохраняю спокойным. Сажусь напротив нее.

– Какой тип? Опиши.

– Ну… Молодой. Вроде. Но обалдевший какой-то. В дорогой куртке, а вроде из помойки вылез. Глаза бешеные. Подходит, такая ухмылочка кривая: « Яна? Привет, я Сергей. Друг твоей мамы из банка. Тебя подвезти? ». – Яна передразнивает его.

Удар под дых. Воздух выходит из легких. Я медленно опускаюсь на стул напротив.

– Он тебя не тронул? Ничего не сделал? – Мой голос звучит хрипло.

Яна фыркает, и в этом звуке – все моё же презрение к идиотам.

– Тронул? Да я его послала, мам!

– Что ты сделала? – спрашиваю я, уже зная ответ. Зная ее.

– Я сказала: « Отстань, чудик. Мама мне про всех своих друзей рассказывает. Тебя в списке нет ». Хотела просто уйти. А он… – она на секунду замолкает, и я вижу, как в ее глазах вспыхивает настоящая, праведная злость, – он тогда говорит. Так, будто секрет какой-то сообщает. « Скажи маме, что скоро все узнают, кто она такая на самом деле ». И противно так ухмыляется.

Я слышу, как стучит кровь в висках. Показать, кто я такая.

– И что ты ответила? – шепчу я.

Яна выпрямляется на стуле. Ее лицо становится ледяной маской, точной копией моего рабочего лица.

– Я сказала ему: « Если твоя рожа еще раз здесь появится, я не буду орать. Я сфотографирую тебя, выложу во все школьные чаты с подписью «педофил-наркоман» и вызову полицию. Понял, мудак? ».

Она произносит это ровным, холодным тоном, без пауз, как заученную речь. И в этот момент я испытываю не страх, не ярость. Я испытываю дикую, животную гордость. Это мой ребенок. Мое отражение. Она не растерялась. Она дала сдачи. Жестче, чем я сама могла бы.

– Он что? – спрашиваю я.

– Он обалдел. Просто стоял и открывал рот. Потом что-то пробормотал вроде «ну вы и семейка» и пошел прочь. Я сразу позвонила папе. Рассказала. Он сказал, чтобы я шла домой не обычной дорогой, а через людный двор, и чтобы сразу тебе все рассказала. Я так и сделала.

Я встаю, подхожу к дочери, обнимаю ее за плечи. Она напряжена, как струна.

– Ты молодец. Абсолютно права во всем. И сделала все правильно.

Яна откидывается на спинку стула и смотрит на меня. В ее глазах нет упрека. Есть трезвый, почти взрослый анализ.

– Папа сказал, что подъедет через двадцать минут, если что. Он в спортзале рядом.

Игорь. Спасибо. Огромное спасибо. Лучший бывший муж.

– Хорошо. Сиди с папой. Закажите пиццу. Я вернусь поздно.

Я целую ее в макушку, чувствуя под губами теплые детские волосы.

Я не буду звонить Валерию. Не буду предупреждать. Он дал слово. Слово оказалось пустым звуком. Теперь наступает моя очередь разбираться с его семейными долгами. И я разберусь.

Я сажусь в еще не остывшую машину и еду к нему домой. Туда, где я еще ни разу не была, но адрес на всякий случай сохранила. Вот и пригодился.

Его дом. Элитная высотка у реки. Я не помню код, но мое лицо, искаженное холодной яростью, и тон, которым я говорю консьержу: « К Горскому. Людмила Корнеева. Он меня ждет », – делают свое дело. Меня пропускают. Лифт несет меня на верхний этаж беззвучно и быстро.

Я стучу в массивную дверь дубового цвета. Шаги изнутри. Дверь открывается.

Он стоит на пороге. В темных брюках и простой черной футболке. Без пиджака, без галстука. Домашний. Уязвимый. В его глазах – не удивление. Скорее… ожидание. Как будто он знал, что рано или поздно я появлюсь именно с таким выражением лица.

– Люся, – говорит он, и в его голосе я слышу готовность к разговору.

Я не отвечаю. Прохожу мимо него в холл. Останавливаюсь посреди просторного, минималистичного пространства и поворачиваюсь к нему.

Тишина. Только мое ровное, слишком ровное дыхание и биение собственного сердца в ушах.

– Твой ублюдок подобрался к моей дочери! Сегодня он подкараулили его возле школы. Предлагал подвезти. Сказал ей передать мне, что « скоро всем покажет, кто я такая на самом деле ».

– Ты сказал «закрыто»? Ничего не закрыто! – мой голос срывается на крик. – Мне плевать на себя и слухи, которые он может разнести по всему свету. Но если он хотя бы тенью промелькнёт рядом с ней, я сама разберусь с ним. А с тобой потом.

Я вижу, как его лицо каменеет. Но мне плевать на его чувства.

– Ты сказал «вопрос закрыт». – Я делаю шаг к нему, чтобы каждое следующее слово долетело без искажений. – Ты ошибся. Он не закрыт. Твой сыночек считает, что может безнаказанно подходить к одиннадцатилетней девочке и пугать ее. Мою девочку.

– Людмила, я…

– Молчи. – Мое шипение режет воздух, как лезвие. – Теперь слушай меня. Внимательно. Это не истерика. Это не ультиматум. Но если его тень, его запах, его голос, хотя бы намек на его присутствие еще раз промелькнет в радиусе видимости Яны – наших отношений не просто не станет. Они станут для тебя самой дорогой ошибкой в твоей длинной и, я уверена, небезупречной жизни.

Я вижу, как напрягаются его челюсть. Он смотрит на меня, не отрываясь. В его глазах – не гнев. Что-то более сложное. Понимание масштаба провала?

– Он больше не подойдет. Никогда. Я это гарантирую.

– Ты уже гарантировал, – холодно отрезаю я. – Теперь я верю только действиям.

Я поворачиваюсь и иду к двери.

– Люся, – его голос останавливает меня, когда моя рука уже на ручке.

Я не оборачиваюсь.

– Да?

Пауза.

– Прости.

Я не отвечаю. Открываю дверь и выхожу. Лифт везет меня вниз. Только когда я выхожу на холодный ночной воздух и делаю первый глубокий вдох, я понимаю, что все тело дрожит от напряжения. От ярости, которую пришлось сжать в алмазный кулак и не разжимать.

Я сажусь в машину и смотрю на освещенные окна его этажа где-то наверху. Идиллия кончена. Началось что-то другое. Суровое, взрослое, пахнущее сталью и болью. Но это – плата. Плата за то, чтобы мой ребенок мог спать спокойно. И я готова ее платить. До последней копейки.