Глава 1

— Я буду тебе изменять, — заявил муж, вальяжно забросив нога на ногу.

— Что?

— Именно так, — кивает. — Ты услышала ровно то, что я сказал. Буду изменять. Сегодня или, может быть, завтра. Неважно, главное, знай.

— Неудачная шутка.

— Похоже, что я шучу? Ты же за честность? Я честно предупредил. Ты же за доверие в паре? Вот, я тебе доверился, и считаю что наши отношения после этого не пострадают.

От негодования не знаю, куда деться.

— То есть, теперь это работает так? Я тоже могу предупредить и…

— Нет, — обрывает муж, нежно коснувшись кончиками пальцев моего лица. — Это работает не так. Для тебя — не так. Ты не имеешь права мне изменять. Ты останешься чистым оазисом в пустыне.

***

Я не пожелала быть чистым оазисом для гнусного изменщика и подала на развод.

Не зная, какие испытания приготовила нам судьба...

АЙРИН ЛАКС - НЕВЕРНЫЙ. ДАЙ ШАНС ВОПРЕКИ - ССЫЛКА!

***

Семь часов операции над раскрытой грудной клеткой, и теперь мои руки словно живут отдельно от меня, и ног я почти не чувствую.

Именно поэтому, вернувшись домой, я первым делом сунула ноги в ванночку с гидромассажем.

Ванночка булькает, пускает пузыри, гудит и мигает синей подсветкой.

Подарок дочери Тани на Восьмое марта.

«Мам, ты же сутками на ногах, это гидромассаж, тебе надо!»

Я сижу в кресле, а пальцы как будто всё ещё держат иглодержатель и накладывают шов, чувствуя, как под перчаткой вздрагивает чужое сердце: упрямое, но изношенное.

Ох, как много мне надо: выспаться, поесть не стоя, проверить, что там с интерном Горячевым, у которого руки растут из того места, откуда у нормальных людей растут ноги…

Но сейчас мне надо просто сидеть и не шевелиться.

На лице маска. Холодное желе с охлаждающим эффектом и запахом огурца и лайма обещает разгладить все морщины. Не то, чтобы я верила, что в сорок с лишним лет лет вытяжка из слизня с запахом огурца поможет… Просто как ритуал.

Белый пудель Бант лежит у кресла, положив кудрявую морду на лапы, и смотрит на меня с укором: погуляла я с ним совсем немного.

— Потом, Бант. Обещаю. Не сегодня…

Закрываю глаза.

Пузырьки щекочут ступни. Боже, как тихо…

Щёлкает замок входной двери.

Раздаются тяжёлые, уверенные шаги мужа. Двадцать три года мы вместе, я знаю его шаги наизусть.

Бант приподнимает голову, лениво бьёт хвостом по полу. Встречать не бежит: хозяин, конечно, но и я здесь, а он у меня верный.

— Устала, Мариш?

Голос у Саши низкий, бархатистый, с той чувственной хрипотцой, от которой я когда-то теряла способность соображать.

— Семь часов, — отвечаю, не открывая глаз. — Тройное шунтирование. Сложный пациент.

— Живой?

— Живой.

— Ну и молодец.

Муж не уточняет, кто молодец: я или пациент. Звягинцев вообще не любит уточнять.

Он подходит сзади. От него веет запахом улицы, кофе и едва уловимым древесным парфюмом. Пальцы ложатся мне на голову и медленно, с нажимом проходят сквозь волосы, от висков к затылку.

Раз. Другой.

Я едва не мурлычу.

Вот так.

Вот оно, лучшее обезболивающее, без рецепта и без побочных эффектов.

Двадцать три года, а меня до сих пор отпускает от его рук.

Плечи опускаются, из шеи уходит тяжесть…

Мурашки бегут по коже.

— Как хорошо, Саш… Ещё.

— Хорошего понемногу.

Скрипит кресло напротив. Я приоткрываю один глаз.

Саша сидит вальяжно, откинувшись на спинку.

Пиджак расстёгнут, галстук ослаблен. Сорок семь лет, а в тёмной бороде седина только-только пробивается светлыми нитями, как будто кто-то небрежно прошёлся по нему кистью с серебряной красной.

Глаза цвета горького шоколада. Семьдесят процентов какао, не меньше.

Он медленно забрасывает ногу на ногу и смотрит на меня.

И поневоле я напрягаюсь.

— Я буду тебе изменять, — заявляет муж.

— Я, что, ослышалась? Семь часов в операционной, гул аппаратуры, плюс маска… Мерещится.

— Не мерещится. Именно так.

Муж кивает, неторопливо, с достоинством.

— Ты услышала ровно то, что я сказал. Буду изменять. Сегодня или, может быть, завтра. Неважно, главное, знай.

Он говорит так, будто придерживается правила: меньше эмоций, меньше вопросов.

Или просто держит покерфейс, чтобы потом рассмеяться?

Жду, когда раздастся заливистый смех, но в ответ — ничего.

— Неудачная шутка, — говорю я.

— Похоже, что я шучу?

Не похоже.

В этом-то всё и дело. Саша шутит иначе. Когда Звягинцев шутит, у него морщинки собираются в уголках глаз, он щурится и первым не выдерживает, начинает смеяться над своими же шутками.

Сейчас глаза неподвижные.

Тёмные.

С искрой, которая обещает только одно: разрушение.

— Ты же за честность? — продолжает он. — Я честно предупредил. Ты была за доверие в паре? Вот, я тебе доверился и считаю, что наши отношения после этого не пострадают.

Не пострадают.

Я медленно, двумя пальцами, отцепляю маску от лица. Она сползает с влажным чавкающим звуком.

Холод на коже сменяется жаром.

Щёки горят. Уши горят. Кажется, горю вся я, от макушки до ступней, и вода в ванночке вот-вот закипит.

Внутри меня бурлит то ли смех, то ли крик. От негодования не знаю, куда деться.

— Ты ухи переел, Звягинцев?

В ответ он и бровью не повёл:

— Ты же знаешь, терпеть не могу уху.

— Я о другом! И ты прекрасно понимаешь, о чём я. То есть теперь это работает так? Я тоже могу предупредить: милый, я буду изменять. Вот так просто сказать, а потом взять пойти, и…

— Нет.

Он обрывает меня на полуслове. Подаётся вперёд, упираясь локтем в колено, и протягивает руку.

Кончики пальцев нежно касаются моего лица, скулы, щеки, там, где только что была маска.

Касание лёгкое, почти невесомое. И от этой нежности мне хочется его ударить.

— Это работает не так, — говорит Саша. — Для тебя не так. Ты не имеешь права мне изменять. Ты останешься моим кристально чистым родником, моим благодатным оазисом в пустыне.

Оазисом.

В пустыне.

Я смотрю на него и не узнаю. Двадцать три года. Двое детей.

Сумасшедшая страсть.

Взлёты и падения, я уже сбилась со счёту, сколько раз…

Испытания, которые мы проходили вместе!

А теперь он сидит напротив меня с ослабленным галстуком и называет меня оазисом.

Чистым.

— Оазис?

— Приятно окунуться в чистые прохладные воды после палящего зноя, — хмыкает. — Испить воды, утолить жажду.

Обалдеть!

Он будет окунаться… После шалав, с которыми будет развлекаться.

Когда и как часто он будет ходить на водопой, Звягинцев не уточнил.

— Ты заболел? — спрашиваю я.

— Смеёшься?

— Это не ирония. Во мне заговорил врач, профессиональная деформация: сначала исключить явные и логические причины. Температура. Лихорадка. Опухоль лобной доли. Инсульт. Ранняя деменция.

— Деменция? Я не настолько стар!

— Она бывает ранней, Звягинцев. Отвечай, как есть. Голова болит? Двоится в глазах? Слабость в руках? Дрожь?

Он усмехается, но усмешка выходит кривой, как плохо сросшийся перелом.

— Я здоров, Марин. Здоровее некуда. Я — бык!

Бык.

У водопоя…

Он поднимается, одёргивает пиджак. Смотрит сверху вниз ещё секунду, будто ждёт, что я сейчас вскочу, повисну у него на шее и начну умолять?

Не изменяй, Сашенька, нет-нет, только не это!

Но я сижу.

И не встану.

Принципиально, во-первых.

И от шока у меня, кажется, отнялись ноги, это, во-вторых.

— Что ж, тебе нужно это принять и обдумать. Сиди. Отдыхай, — бросает он и уходит наверх.

Бант, предатель, трусит следом.

А я остаюсь сидеть.

Ноги в булькающей воде, остатки желеобразной маски засыхают на лице.

Сижу с ощущением, что меня только что вскрыли без наркоза.

***

Вечером я слышу, как муж куда-то собирается.

Я не поднимаюсь в спальню. Сижу на кухне с кружкой давно остывшего чая и старательно… не прислушиваюсь.

Но слышу всё.

Как назло.

Долго шумит вода в душе.

Двадцать минут, я засекаю по часам на микроволновке. Саша никогда не стоит в душе двадцать минут.

Саша моется, как солдат: пять минут, и вышел.

Но сейчас он моется двадцать минут!

Жужжит электробритва. Потом затихает.

Хлопает дверца шкафа.

Ещё раз. Ещё.

Выбирает рубашку.

Звягинцев. Выбирает. Рубашку.

Человек, который двадцать лет подряд берёт первую попавшуюся, а если я не глажу, идёт в мятой и искренне не видит разницы.

А потом он спускается и начинает насвистывать.

Насвистывать! Какую-то дурацкую мелодию из рекламы, фальшиво и громко, и от этого свиста у меня сводит зубы.

Он проходит мимо кухни в прихожую.

Белая рубашка. Та самая, итальянская, которую я подарила ему на юбилей. Тёмные брюки.

Волосы ещё влажные, зачёсаны назад.

Он останавливается у зеркала, берёт с полки флакон, свой любимый, с нотами кедра.

Брызгает щедро.

На шею. На запястья. Растирает.

И ещё раз на шею, для верности.

Меня мутит.

Он весел. Он, чёрт возьми, по-настоящему весел: пружинистый шаг, расправленные плечи, свист этот омерзительный.

Как мальчишка перед первым свиданием.

Как тот Сашка, который караулил меня у анатомички с тремя помятыми тюльпанами, взятыми с большой скидкой, потому что на розы денег не было.

Я сжимаю кружку так, что белеют костяшки пальцев.

Фарфоровая ручка вот-вот хрустнет.

Мысленно делаю вдох на четыре счёта, задерживаю, выдыхаю на восемь.

Так я учу молодых врачей, когда у них трясутся руки перед первым самостоятельным разрезом.

Не помогает.

Саша снимает с вешалки лёгкую куртку, звенит ключами. Открывает входную дверь, и в прихожую тянет вечерней прохладой и запахом скошенной травы с соседского участка.

На пороге муж оглядывается.

Смотрит прямо на меня.

Секунду, другую.

Пристально, выжидающе.

Проверяет: побегу ли останавливать его?

Кинусь ли следом, вцеплюсь ли в рукав итальянской рубашки: останься!