Глава 20. Преждевременные

Мастерская «Сомов и Сестра» должна была открыться через месяц. Шел активный ремонт, заказывалось оборудование, Андрей и Милан (который оказался незаменимым помощником с «техническим» складом ума) трудились от заката до рассвета. Ольга, окрепнув, с неожиданным азартом включилась в процесс: выбирала текстиль для будущей зоны отдыха клиентов, придумывала логотип, вела переписку с потенциальными поставщиками кофе. Это давало ей силы, цель. Даже врачи отмечали, что психологический настрой творит чудеса.

Аня же становилась все больше и все тревожнее. Срок перевалил за седьмой месяц. Она ходила на курсы, читала книги, но ночами вставала и бродила по дому, гладя свой живот и что-то шепча. Однажды я застала ее в гостиной перед рассветом. Она стояла у окна, и по ее щекам катились беззвучные слезы.

— Что случилось, солнце?

— Мне страшно, мам, — прошептала она, не оборачиваясь. — Так страшно. А вдруг я не справлюсь? Вдруг что-то пойдет не так? Вдруг он… — она не договорила, но я поняла. Этот страх знаком каждой матери. Страх перед бездной ответственности и перед хрупкостью новой жизни.

— Ты справишься. Потому что ты не одна. Мы все тут. И Милан. Мы все будем рядом.

Она обернулась, и в ее глазах читалась не детская паника, а какая-то древняя, звериная тревога.

— А если… если я буду плохой матерью? Как…

Она запнулась, но я закончила за нее:

— Как мы с папой иногда были плохими друг другу? — Я подошла, обняла ее за плечи. — Ты будешь другой. Потому что ты уже сейчас боишься быть плохой. А мы… мы просто не думали об этом. Мы думали, что все должно быть «как у людей», по правилам. И забыли о чувствах. Ты же не забудешь.

Она прижалась ко мне, и я чувствовала, как вздрагивает ее большое, теплое тело.

— Я постараюсь.

Но судьба, казалось, решила проверить нас всех на прочность. Через две недели, рано утром, в дом ворвалась паника. Резкий крик Ани из ее комнаты. Я влетела туда первой. Она сидела на кровати, лицо искажено болью, одна рука вцепилась в простыню, другая — в живот.

— Мама… вода… и… очень больно… рано… — она выдавила сквозь стиснутые зубы.

Сердце у меня упало куда-то в пятки. Преждевременные роды. Седьмой месяц. Это опасно.

— Андрей! — закричала я так, что, кажется, содрала голосовые связки. — Скорую! Немедленно!

Хаос следующих минут слился в одно пятно: сирена скорой, бледное лицо Милана, который не мог вымолвить ни слова, решительные действия врачей, укладывающих Аню на носилки. Андрей, бросив все, метнулся за ними. Ольга, испуганная шумом, стояла в дверях своей комнаты.

— Я еду с ними! — крикнула я ей. — Позвони Игорю! И… держись тут.

Я схватила сумку Ани, собранную на всякий случай (она оказалась не напрасной предосторожностью), и выскочила из дома. Андрей уже сидел в машине, заводил двигатель.

— Я повезу тебя! Скорую они не пустят!

Мы понеслись за машиной скорой помощи, нарушая все правила. Мир за окном превратился в размытое полотно. Я сидела и молилась. Не Богу, в которого не очень верила. Просто в никуда. «Пожалуйста. Пожалуйста. Дай ей сил. Дай ему шанса».

В приемном отделении роддома царила своя, размеренная суета. Аню уже увезли в предродовую. Нам с Андреем и Миланом сказали ждать. Мы сидели на жестких пластиковых стульях в коридоре, и время тянулось как холодная смола. Милан молча плакал, уткнувшись лицом в ладони. Андрей сидел, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Я просто смотрела на дверь, за которой решалась судьба моей дочери и моего внука.

Через час вышел молодой врач, усталый, но собранный.

— Родственники Сомовой?

Мы вскочили, как по команде.

— Как она? — выпалил Андрей.

— Роды стремительные. Ребенок маленький, всего два килограмма. Семимесячный. Его уже забрали в реанимацию для недоношенных. Дышит сам, это хорошо. Но наблюдение — обязательно.

— А Аня? — мой голос прозвучал хрипло.

— Мама в порядке. Обессилена, но в порядке. Ей наложили швы, сейчас отойдет от наркоза. Вы можете по одному.

Первым зашел Милан. Он вышел через двадцать минут, его лицо было мокрым от слез, но он улыбался.

— Она… она спит. Рука у нее теплая. И врач сказал, что наш сын… он боец. Лежит в кювезе, такой красненький, но боец.

Потом зашел Андрей. Он пробыл внутри дольше. Когда вышел, глаза у него были красными.

— Она проснулась, спросила про ребенка. Плакала. Я сказал, что все будет хорошо. Что он сильный, как она. Как… как мы все. — Он посмотрел на меня. — Твоя очередь.

Я вошла в палату. Аня лежала, прикрыв глаза. Лицо было серым от усталости, но красивым — тем особенным, одухотворенным, которое бывает у женщин после родов.

— Мама, — прошептала она, открыв глаза.

Я подошла, взяла ее руку, поцеловала в лоб.

— Молодец. Героиня.

— Он… он такой маленький, мам. Я только мельком увидела. Как кукла.

— Вырастет. Будет тебе еще поперек горла стоять, — постаралась я шутить, но голос дрогнул.

— А если… если он не выживет? — в ее глазах стоял первобытный ужас.

— Выживет. Потому что у него такие родители. И такая бабушка, которая не даст ему сдаться. И дед, который сделает ему самую крепкую кроватку на свете. И тетя, которая научит его уму-разуму. И дядя, который завалит его подарками. У него целая армия, Анечка. Он не один. И ты — не одна.

Она закрыла глаза, и по щекам ее потекли слезы, но уже не от страха. От облегчения.

Когда я вышла, нас с Андреем пригласили в отделение неонатологии. Через стекло мы увидели его. Нашего внука. Он лежал в пластиковой колыбели-кювезе, весь в датчиках и проводах. Крошечный, сморщенный, с закрытыми глазками. Он был похож на инопланетянина и на самое прекрасное существо на свете одновременно. Его грудка поднималась и опускалась быстро-быстро.

— Артем, — сказал Андрей, прочитав табличку. — Артем Миланович. Звучит.

— Да, — выдохнула я. — Звучит солидно.

Мы стояли, прижавшись лбами к прохладному стеклу, и смотрели, как бьется его маленькое сердечко, отражаясь зеленой кривой на мониторе. В этот момент все — обиды, предательства, ремонты, мастерские — отступило на задний план. Осталась только эта хрупкая, барахтающаяся жизнь и мы, двое немолодых людей, которые должны были стать для него опорой. Какой-то древний инстинкт, гораздо более мощный, чем любовь или ненависть, сомкнулся внутри меня. Это был инстинкт защиты. Продолжения рода. И он касался не только этого ребенка, но и мужчины, стоящего рядом со мной. Мы были звеньями одной цепи. И сейчас цепь должна была держать.

— Знаешь, — тихо сказал Андрей, не отрываясь от стекла. — Когда я увидел его… я подумал не о том, какой я был сволочь. Я подумал: «Боже, какое чудо. И мне дали шанс это увидеть». Это… это дороже любого прощения.

Я взяла его руку, сжала.

— Наш контракт, — сказала я. — Пункт седьмой. Обязанность по защите нового поколения. Общая и неотъемлемая.

— Принято, — он кивнул. — Без права на отступление.

Мы простояли так еще с полчаса, пока нас не попросили удалиться. Возвращались домой в тишине. Усталость валила с ног, но внутри горел какой-то чистый, холодный огонь.

Дома нас ждала Ольга с приготовленным ужином и тревожными глазами. Игорь уже знал все, звонил, был на связи с врачами. Мы, как на допросе, отчитались перед ней. Услышав, что ребенок дышит сам, она перекрестилась — жест, которого я не видела за все время.

— Артем, — повторила она. — Хорошее имя. Твердое. Выживет. Должен.

Вечером мы сидели втроем на кухне — я, Андрей и Ольга. Милан остался в больнице, дежурил у палаты Ани.

— Завтра нужно будет привезти ей вещи, — сказала я, составляя мысленный список. — И передать в реанимацию для Артема… что? Пеленки особые? Смесь?

— Я все узнаю, — сказала Ольга. — У меня тут знакомые есть… через знакомых. Я организую.

— А мастерская? — спросила я Андрея.

— Подождет. Сейчас не до того. Я там кое-что доделаю, но открытие… отложим. Пока все не стабилизируется.

Я посмотрела на него. Он говорил спокойно, без паники. Его приоритеты расставила сама жизнь, жестко и недвусмысленно.

— Согласна. Работы хватит всем.

Мы разошлись по комнатам, но я знала, что никто не уснет. Я легла в постель и смотрела в потолок, мысленно рисуя зеленую кривую сердечного ритма на мониторе. Андрей лежал рядом, тоже не спал.

— Марин, — сказал он в темноте. — Спасибо.

— За что?

— За то, что не сломалась сегодня. За то, что была скалой. Для Ани. Для меня.

— Я не скала. Я просто… не имела права упасть. И сейчас — тоже.

— Это и есть скала, — он перевернулся на бок, обнял меня. Не страстно. Как соратник, как партнер по этой новой, еще более тяжелой вахте. — Мы с тобой теперь, как два старых дуба. Корнями переплелись под землей, даже если сверху кажется, что стоим порознь. И ветром уже не свалить.

Я прижалась к нему, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с запахом больничного антисептика и страха. Да. Мы были как те дубы. Искалеченные молниями, подточенные временем, но стоящие. И теперь нам предстояло прикрыть собой новый, хрупкий росток. Самый важный проект в нашей жизни. Проект под названием «Артем». И все остальное — мастерская, реставрация наших отношений, старые обиды — все это могло подождать. Потому что сейчас наступило время не строить, а защищать. И делать это мы будем вместе. Как и договорились. По контракту.