Глава 41

Глава 41

Камни мостовой скользили под подошвами, покрытые тонкой пленкой вечерней росы. Город уже затихал, но воздух всё ещё дрожал от отголосков дневной сутолоки: где-то лязгали ворота, в переулке тявкала собака, а над крышами висел тяжелый, пропитанный угольной пылью туман. Я шла, вцепившись в лямку сумки с лорнорами, и чувствовала, как каждый шаг отдается глухим стуком где-то под ребрами. Не от тяжести монет. От страха. Страха, что я передумаю. Что повернусь и уйду обратно в безопасную, душную тень.

Старик уже был на месте.

Он стоял на пороге, сгорбившись, как старое дерево, и методично перекладывал в деревянный ящик ржавые шилья, мотки вощеной нити и обрезки задубевшей кожи. Движения его были медленными, скрипучими. Он не ждал. Он уже уходил.

Я остановилась в шаге от него. Голос прозвучал тише, чем я хотела, но в нем не было дрожи.

— Я согласна взять помещение в аренду.

Он выпрямился. Суставы хрустнули сухо, как ломающиеся ветки. Взгляд, мутный, цвета выцветшего табака, скользнул мимо меня, задержался на перекрестке, где только что растворился силуэт чужой кареты.

— Опаздываешь, девушка, — просипел он. — На него уже покупатель есть. С печатью. С задатком. К утру заберет.

Земля под ногами будто накренилась. Холодная игла паники вонзилась под лопатку. Покупатель. Значит, дверь захлопывается. Значит, я снова стою у порога, где мне не рады. Я сглотнула. В горле пересохло. Пальцы сами собой нашли холодный металл медальона под тканью платья. Он не пульсировал. Просто лежал. Тяжелый. Безразличный.

— Хорошо, — выдохнула я. Слова вырвались раньше, чем разум успел их взвесить. — Я готова его купить.

Логика шептала: «Это безумие. Восемьсот лорноров — это всё. А если не пойдет? А если дар выжжет тебя изнутри, как выжег мать?» Но я уперлась взглядом в покосившуюся вывеску, в щели между досками, в пыль, оседающую на подоконнике. Я не могла стоять на месте. Не могла позволить страху снова выбрать за меня.

— Если не справлюсь, — добавила я уже спокойнее, — сдам в аренду. Или продам. Но это моё.

Старик молча смотрел на меня. Потом кивнул, не отводя глаз от ящика. Я опустилась на колено, не обращая внимания, как сырость мгновенно пропитала подол платья. Монеты звякнули, складываясь в ровные стопки на грязном камне. Восемьсот. Ровно. Я подтолкнула их к нему.

Его ладонь легла на кучу. Шершавая, в глубоких шрамах и черных полосках въевшейся кожи. Он пересчитал быстро, на вес, пальцами, привыкшими к тяжести и точности. Потом хмыкнул.

— По рукам, — буркнул он. — Только доски с окон будешь отдирать сама. Плечи у меня старые, терпеть не могу упрямое дерево.

Он протянул руку. Я пожала её.

Кожа была жесткой, хватка — железной, но честной. В ней не было жалости. Не было и высокомерия. Просто сделка. Но это стоило больше, чем любые вежливые улыбки аристократов.

Из-за пазухи он достал сверток пожелтевших листов, чернильницу и перо.

Бумага пахла плесенью и старым клеем. Я подписала, стараясь, чтобы буквы не плясали. Он кивнул, ссыпал монеты в кожаный мешок, затянул шнурок и бросил мне на ладонь тяжелый, ржавый ключ. Зубцы были стёрты временем, но металл всё ещё держал форму.

— Не ломай замок, — бросил он напоследок, поднимая ящик. — И печку перед зимой проверь. Дымоход, говорят, закоптился.

Он ушел, не обернувшись. Его шаги постепенно растворились в гуле вечернего города.

Я осталась одна перед запертой дверью.