Глава 70

Глава 70

Музыка оркестра взвилась на высокую ноту, скрипки визжали, виолончели гудели, как потревоженные ульи.

Я рванула запястье, пытаясь вырваться из его хватки, но слова потонули в шуме крови в ушах.

«Зачем? Зачем? Зачем?» — билось в горле сердце. Это бессмысленное, нервное «зачем» не давало вдохнуть. Оно же заставило прикрыть глаза и стиснуть зубы.

«Отпусти меня!» — крик сорвался с губ, но безлюдный сад поглотил его, как вода поглощает камень.

Никто услышал. Музыка из зала заглушила мой крик. Я стояла, прижатая к его груди, чувствуя, что это превращается в невыносимую пытку.

— Нет.

Его губы почти коснулись моего уха. Шепот прошел сквозь меня мурашками. Он прошиб меня насквозь.

— Я не хочу тебя отпускать. Не сейчас… Не хочу. Я не могу тебя отпустить…

Я вздрагивала, судорожно глотая воздух с каждым его выдохом. И молчала.

А потом в отчаянии развернулась к нему лицом. И подняла глаза.

Его пальцы сомкнулись на моей талии, впиваясь в ткань платья. Он не отпускал. Он держал.

Тепло его ладони обожгло кожу, разливаясь под ребрами тяжелой, тягучей сладостью. Я чувствовала запах его кожи и то самое тепло, от которого всегда мутило, но к которому тянуло, как глупую бабочку к огню.

Он не боролся со зверем. Он позволял ему действовать. И я видела это в его глазах.

Дитер наклонился. Не спросил разрешения. Не дал мне времени отшатнуться. Его рот накрыл мой — тяжело, жадно, со всей той голодной яростью, что копилась месяцами. Ни капли нежности. Ни единого шанса оттолкнуть его.

Его язык проник за линию губ, требуя, заставляя разжать зубы, и я подавилась стоном, который вырвался наружу вместо крика.

Рука скользнула мне в волосы, сжимая, отклоняя голову назад, открывая шею.

Я чувствовала его внутри своего рта, чувствовала жадность, страсть, исступление, слышала его стон наслаждения.

Я билась, упираясь ладонями в его грудь, но его мышцы под тонкой тканью были твердыми, как камень. Силы покидали меня, растворяясь в этом жаре, в этом безумном ритме дыхания.

Слезы подступили к глазам, жгучие и горячие.

Я плакала не от страха. От бессилия. От того, что мое тело, предательски мягкое, начало отвечать на его прикосновения, забыв обиды, забыв клятвы, забыв всё. Он целовал так, будто хотел выпить меня целиком, выжечь из меня воздух, оставить только его вкус на губах. И когда он наконец оторвался, я судорожно глотала воздух, дрожа всем телом.

По щекам уже катились слезы боли, ярости, невозможности будущего.

— Иди к Элинор… — прошептала я, срывая голос. Слова выходили обрывками, колючие, ранящие. — Иди к ней. Иди к своей судьбе. А я пойду к своей… Наши дороги разошлись, Дитер Моравиа! Забудь меня!

Я уперлась ему в плечи и толкнула изо всех сил.

На этот раз он отступил. Не потому что ослаб, а потому что позволил.

Его рука скользнула по моему лицу, задержалась на щеке, стирая слезу большим пальцем. Кожа была шершавой, горячей.

Я не стала ждать. Развернулась и побежала.

Гравий хрустел под тонкими подошвами, каждый шаг отдавался острой болью в лодыжках.

Я спотыкалась, хватая ртом холодный ночной воздух.

За спиной раздался его шаг — тяжелый, быстрый. Он рванулся за мной, его пальцы едва не сомкнулись на локте. Дитер снова попытался меня развернуть. Короткая яростная схватка закончилась тем, что хрустнуло кружево платья. Я отшатнулась от него, как от дикого зверя. Щеки горели, тело горело. Но я подобрала платье и бросилась прочь.

Я уже нырнула в тень высокой живой изгороди, проскользнула сквозь кованые ворота, не оглядываясь.

Я бежала по брусчатке, не чувствуя, как мягкие туфли, предназначенные для танца, позволяют ранить ноги камнями.

Я летела, задыхаясь ветром и болью, почти не замечая, как юбка хлещет по коленям, как слезы смешиваются с потом на лице.

Несколько раз я останавливалась, задыхаясь своей болью, своей слабостью, своей надеждой, которая вспыхнула внутри.

— Я не хочу быть игрушкой!!! Слышишь?! — задыхалась я, словно продолжая разговор. И слезы катились с новой силой.

Город принял меня в свои объятия — сырые, темные, пахнущие дымом и мокрой шерстью.

Я свернула в переулок, потом на широкую улицу, где редкие фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени.

Легкие горели.

В груди зияла дыра, куда вылилось всё: надежда, злость, страх, тот поцелуй, что до сих пор жег губы.

Я прижала руку к губам, а потом беззвучно заплакала. Губы были нервно сжаты, а тело быстро затряслось.

— Нет, — прошептала я, снова пытаясь дышать. Дыши. Просто дыши…

Я повторяла эти слова самой себе, пока не научила тело снова вдыхать воздух и выдыхать его без рыданий и слез.

К дому я добралась, когда городские часы на ратуше пробили три. Их гулкий бой разрушал призрак ночной тишины.

Ноги гудели, ступни ныли, превратившись в сплошную мозоль. Я прислонилась лбом к шершавому дереву двери, закрывая глаза.

Нужно было успокоиться. Собрать осколки.

Тетя Ирма не должна видеть меня в таком состоянии. Для тети Ирмы у меня все хорошо…

Моя рука скользнула по груди, чтобы найти медальон.

Просто сосредоточиться, вдохнуть, позволить боли перетечь в металл. Оставить там этот вечер, этот запах, этот вкус. Все оставить в нем.

Я знала, что это — лекарство от боли. Боль станет меньше, не такой острой. Просто старая ноющая рана.

Рука привычно потянулась к шее.

Пальцы нащупали только кожу. Холодную. Влажную от слез.

Пустоту. Я искала цепочку. Но цепочки не было.

Я замерла. Провела ладонью по ключице, по ложбинке между грудями.

Цепочка исчезла. Медальон исчез.

Наверное, шнурок лопнул, когда он откидывал мою голову назад. Или остался где-то в траве сада, в том месте, где мы стояли, задыхаясь друг от друга.

Внутри всё рухнуло. Не тихо. С грохотом.

Без медальона я была голой.

Вся эта ночь, его прикосновения, его шепот, мои слезы — всё осталось внутри меня, нефильтрованное, сырое, готовое разорвать меня изнутри.

Я стояла у собственной двери, дрожа, и впервые за много месяцев поняла: я не просто потеряла вещь. Я потеряла свою душу.

Я сглотнула. Хорошо, если он остался лежать в траве. А что, если он у Дитера?