Глава 71. Дракон

Глава 71. Дракон

Вкус её рта всё ещё горел на моих губах. Соль, железо и то неуловимое, тихое тепло, которое я полгода пытался выжечь из своей жизни.

Зачем? Зачем я это сделал? Это была минута слабости… Непростительная минута слабости. Я не должен был так поступать, но зверь взял верх. Он не хотел ее отпускать. Он хотел ее присвоить.

«У тебя есть невеста!» — напомнил я себе.

Невеста. У меня даже зубы заныли от этого слова. От этой клятвы, которую я дал умирающему. Я не думал, что встречу Хелен… Я вообще не знал о ее существовании в тот момент…

Грудь ходила ходуном.

Впервые с тех пор, как проклятие приковало меня к простыням, мир перестал сжиматься до размеров спальни.

Я был жив.

По-настоящему, яростно, нестерпимо жив.

Я держал её в руках. Пусть всего несколько ударов сердца. Пусть она уже рвала себя прочь, убегая в тёмные аллеи, пытаясь скрыться от меня. Но память все еще удерживала ощущение её талии под моими ладонями, бешеный пульс, тепло ее запястья, то, как она наконец сломалась под моим ртом и ответила мне. Губами. Телом. Словно сама хотела этого…

Боги, это было торжеством. Я сошел с ума. И это прекрасно.

Мои сапоги хрустнули по гравию. Я уже собирался уйти, вернуться в зал, как вдруг краем глаза увидел, что в траве что-то сверкнуло. Сначала я подумал, что это капля росы, но решил подойти ближе.

А может, мне просто не хотелось возвращаться? Может, я искал любой предлог, чтобы еще немного побыть здесь?

Тусклый, серебристый блик у корней старого вяза. Я сделал шаг. Дыхание всё ещё сбивалось.

Я присел.

Медальон Хелен. Тот самый, что всегда был на ней. Я его узнал.

Сейчас он лежал в мокрой траве, заблудившийся среди корней и прошлогодней листвы. Не цепь. Тёмная, плетёная нить, вплетённая в тонкие серебряные звенья.

Словно судьба дала мне знак. Я смогу ее увидеть снова. А медальон — это повод. Повод еще раз встретиться с ней.

Да, это он. Тот самый. Я видел его сотни раз и успел запомнить.

Воспоминания воскресили мгновенья, когда её пальцы тянулись к нему, каждый раз, когда она думала, что я сплю или отвернулся.

Я бережно поднял его. Холодный металл.

Я должен был сжать кулак. Должен был бежать за ней. Но большой палец скользнул по гравировке, и мир перевернулся.

Это не было видением. Это было что-то другое. Словно я перестал быть собой. Я потерял ощущение времени, пространства и даже собственного тела.

Запах влажной земли исчез, сменившись резкой нотой дешёвого мыла.

Мои руки больше не принадлежали мне. Они были маленькими, хрупкими, женскими, с натёртыми до мозолей суставами и почему-то дрожащими.

И тут я увидел себя лежащего на кровати. Мои длинные волосы разметались по подушке.

— Я немного подстригу их… Вам будет легче, — слышал я ее голос. И мне казалось, что сейчас он был моим собственным.

Только сейчас я осознал, что вижу себя ее глазами. Но не просто вижу.

Я чувствовал то, что чувствовала она.

В маленькой руке зажаты ножницы. Холодная сталь зависла над моими волосами. Длинные, спутанные пряди падали на пол. С каждым щелчком лезвий по позвоночнику пробегала волна тошноты.

Не от потери волос. От тяжести момента. Я почувствовал пугающую интимность происходящего.

Я затаил дыхание, когда мои глаза, пустые и злые в зеркале, встретились с её отражением. Я ощутил ту отчаянную, глупую надежду, что распускалась в её груди, как цветок на мёртвой земле. Он нуждается во мне. А я в нем.

Потом мой собственный голос разорвал комнату. Хриплый. Чужой, даже для меня.

— Чего пялишься?

Он казался искажённый, будто доносился сквозь толщу воды. Я увидел себя её глазами: измождённое лицо, ввалившиеся скулы, засохшая корка на губах.

— Пошла вон отсюда, грязная служанка! И бульон свой унеси!

Ножницы звякнули о таз.

Душевная боль сжала её рёбра.

Я почувствовал это. Физически. Словно лезвие вошло под кожу.

Я видел, как её пальцы сжимаются, костяшки белеют, как она заставляет их не дрожать.

Я чувствовал все. Даже биение ее сердца. Чувствовал, как она прячет дрожь в горле.

Она не ушла. Она просто повернулась к умывальнику. Её руки тряслись, но она собрала срезанные волосы. Каждое движение кричало о преданности, которую я не заслужил. И эту преданность я пытался выжечь каждым грубым словом, каждой разбитой тарелкой. Но она только пускала корни глубже.

Память раскололась, перетекая в новую форму.

Пар. Тяжёлая керамическая миска. Мои собственные скрюченные пальцы, бесполезные, как сухие ветки, дёрнулись в спазме. Я снова видел себя со стороны ее глазами.

Миска качнулась. Кипящий бульон плеснул ей на предплечье.

Я помню. Я сделал это нарочно. Чтобы она ушла.

А сейчас я не просто видел. Я чувствовал боль ожога на руке, чувствовал, как ткань рукава, раскаленная, прилипла к ее обожженной коже.

Но хуже были ее мысли.

Зачем… зачем ты так со мной…

Она опустилась на колени, чтобы убирать мою грязь. Я почувствовал слёзы, которые она не позволила себе пролить, скопившиеся в горле тугим комком. Она вытерла руку тряпкой, сжав челюсть, выпрямив спину.

Хелен проглотила унижение. Проглотила мой яд. И всё равно потянулась за лекарством. Всё равно прошептала, что оно сработает, пытаясь вселить в мое сердце надежду.

Я вспомнил, как она шептала это каждый раз, давая мне его выпить.

Воспоминания унесли меня в другую комнату. Банка с медом стояла на подносе, а она бережно смешивала лекарство с сахаром и медом, а потом пробовала на вкус. Сейчас, когда ложка коснулась ее губ, я узнал этот сладкий вкус лекарства, которое пил шесть месяцев. Оно поддерживало во мне жизнь, когда я уже не хотел жить.

Сцена растворилась в холодном камне и сырой шерсти старенькой шали.

Скамейка в саду. Ночь. Холод.

Я согнулся, словно от боли, обхватив себя руками, пытаясь удержать осколки разбитого сердца в одной грудной клетке.

Ночной воздух кусал тонкую ткань платья. Шаль не спасала.

От боли даже дышать было нечем. Рыдания вырывались сухими, рваными вздохами, а я заглушил их собственным рукавом.

Не плачь… Не надо… Не плачь… Он не хотел тебя обидеть… Ему просто очень больно… Пойми… Он не хотел…

Боги, что же я тогда ей сказал? Что я тогда сделал? Я не помню.