Глава 73

Глава 73

Я сама толкнула тяжелую дубовую дверь. Холодный воздух просочился внутрь бедного уютного дома, неся с собой запах уличной пыли, сырости дождя и горького дыма чужих каминов.

Я задержала дыхание, надеясь на темноту второго этажа.

Сейчас я не хотела расспросов и разговоров.

Я прислушалась, надеясь услышать ровное, глубокое дыхание тети, чтобы иметь возможность проскользнуть в свою комнату, сбросить это удушающее платье и замереть над умывальником.

Я уже представляла, как умываюсь холодной водой до тех пор, пока не исчезнет вкус его губ, не сотрется с кожи его дыхание. Мне до истерики хотелось смыть с себя этот день.

Но не тут-то было!

В глубине прихожей, под единственным светильником с потускневшим стеклом, в кресле с продавленной обивкой сидела тётя Ирма.

На коленях лежал вязаный плед, недоделанный, с торчащими нитями. Голова её клонилась на грудь, подбородок утыкался в воротник выцветшего ситцевого платья.

Только я сделала шаг вперед, как тётя Ирма резко открыла глаза.

— О, ты вернулась? — её голос прозвучал хрипло, без следа сна. — А к нам тут карета приезжала. Сказали, что ты на балу! Я даже не поверила!

Я прикрыла дверь за спиной.

— Да, меня пригласили на бал в поместье Моравиа, — прошептала я.

Слова вылетели тихо, будто боялись нарушить тишину, которая казалась болезненной после пропажи медальона. Сейчас я была на нервах.

Ирма подняла голову.

Её взгляд, тяжелый и цепкий, скользнул вниз. По мокрому подолу, по ткани, которая прилипла к икрам, по обнаженным ключицам, по вырезу, скроенному так, что даже в полумраке казался неприличным для простой девушки.

Она медленно отложила вязание.

— Невероятно… — выдохнула она, и в этом звуке не было осуждения. Только ошеломление. — Великолепно. О, сейчас очки возьму! Хочу рассмотреть твое платье!

Она засуетилась, шаря рукой по подлокотнику, пока не нащупала футляр, в котором годами покоились старенькие, треснувшие очки.

Пальцы дрожали, когда она надевала на переносицу толстые линзы в роговой оправе. Она подалась вперед, почти не дыша, изучая каждый изгиб ткани, каждый стежок, словно перед ней лежал не наряд, а музейный экспонат.

Я сделала шаг.

Пальцы нервно метнулись к шее, ищущие привычный вес, знакомую тяжесть металла. Ничего. Гладкая, голая кожа. Цепочка исчезла.

Это — не сон. Ее нет.

Лопнула ли она, когда он запрокидывал мою голову?

Или порвалась, когда я сопротивлялась. И теперь лежит в траве, среди гравия, в том месте, где мы задыхались друг от друга?

Вся моя боль, вся моя тайна теперь лежала где-то в сырой земле или очутилась в чужих руках. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, заставляя себя дышать ровно.

— Немыслимо! — прошептала тётя, отрывая взгляд от подола и встречаясь со мной глазами. В её голосе прорезалась сталь. — Ты что? Стала содержанкой?

Вопрос ударил под ребра, выбивая воздух. Я отшатнулась, будто от пощечины.

— Нет, — вырвалось у меня слишком быстро, слишком громко. — Ничего подобного. Я не продаю себя. Никогда.

Ирма сняла очки.

Достала из кармана халата платок, пахнущий камфорой, и начала медленно, методично протирать линзы. Её плечи опустились, выдавая ту самую, накопленную за годы усталость, которая превращалась в горечь.

— Ну и дурочка, — всхлипнула она, не глядя на меня. — Ах, если бы мне вернули молодость, я бы время не теряла! Мне один граф молодой благоволил! Я же в лавке торговала. Он каждый день приезжал ко мне, скупал все подряд, мы с ним разговаривали, улыбались… А мне девочки такие: «Соглашайся на всё! Это твой шанс на будущее!».

Она надела очки обратно. Стекло блеснуло, скрывая влажный блеск её глаз.

— А я, дура, отказалась. Сейчас бы в нищете не прозябала бы… Это только сейчас до меня дошло… Такой шанс упустила!

Я застыла.

Её слова повисли в воздухе, тяжелые, липкие.

Женщина, которая всю жизнь твердила мне о чести, о том, что нужно держать спину прямо, что любовь не купишь, теперь жалела не о потерянной душе, а о теплом доме и сытой старости, которые можно было получить, просто вовремя склонив голову и прошептав: «Да». Но не перед алтарем, а перед роскошной постелью.

Её сожаление было практичным, холодным, лишенным романтики. Оно пахло старостью ветхого дома, мелкими монетами и страхом одиночества.

И от этого мне стало по-настоящему страшно.

Я не хотела такой свободы. Я не хотела покупать крышу ценой тишины, которая наступает, когда ты превратишься в игрушку в чужих руках.

— Я не хочу, — прошептала я, чувствуя, как голос крошится. — Это… это унизительно.

Воздух в прихожей сгустился.

Каждое дыхание давалось с трудом, напоминая о том, как руки Дитера держали меня: не нежно, а властно, заставляя принимать его жар, его запах, его правду. Я повернулась к лестнице. Дерево ступеней казалось холодным даже сквозь ткань промокших туфель.

— Ладно, я иду спать, — сказала я, не оборачиваясь. — Помоги мне снять корсет…

Тишина за спиной затянулась.

Потом послышался тихий вздох, шарканье туфель, приближающиеся шаги.

Я ждала, закрыв глаза, чувствуя, как внутри всё ещё бьется тот жар, как под кожей вибрирует память о его прикосновениях, как пустота на шее тянет вниз, не давая распрямиться.

Завтра. Завтра я вернусь. А сегодня мне нужно было просто пережить эту боль.