Глава 75

Глава 75

Утро встретило меня сырым, тяжелым воздухом, пропитанным запахом мокрого камня, конского навоза и далекой дымкой пекарен.

Когда я вышла из дома, мостовая еще спала. Лишь редкие телеги да шаги ранних торговцев нарушали тишину переулков. Мои ботинки выстукивали по булыжнику знакомый, усталый ритм.

Грудь сжималась от вчерашнего перенапряжения, пальцы ныли, каждый раз пытаясь найти на шее то, чего там уже не было.

Я остановилась у знакомой двери моей лавочки. Рука потянулась к железной ручке, но пальцы наткнулись на плотный лист пергамента, застрявший между створок.

На секунду мне стало плохо. Опять? Они что? Все сговорились? Еще какой-нибудь штраф? Налоги? Поборы? Что?

Несколько секунд паники, и вот я снова взяла себя в руки и бережно вытащила конверт.

Тяжелая, темно-синяя сургучная капля, вдавленная глубоко, с четким, властным оттиском: переплетенные драконьи крылья и скрещенные клинки. Герб Моравиа.

Я выдохнула.

Ну хоть не очередной штраф или предписание! Кажется, я понимала, почему сапожник закрыл свою лавку. Никто не рассказывал мне, сколько скрытых платежей, негласных правил и прочих непредвиденных расходов влечет за собой простой бизнес.

Внутри была всего одна строка: «Дорогая моя, ваш штраф погашен!».

И подпись герцогини.

Я выдохнула и едва не заплакала.

— Я отработаю! — выдохнула я, прижав письмо к груди.

Я прислонилась спиной к холодному косяку. Воздух вырвался из легких долгим, дрожащим выдохом.

Я прижала бумагу к груди, чувствуя, как жесткий край впивается в ткань платья, но не обращала внимания. Рельеф герба прощупывался даже через плотный слой.

Просто слова, которые заставили меня снова расправить плечи.

Просто вес имени, молча вытягивающий меня из той ямы, куда меня загнала система. Я закрыла глаза. Дала себе секунду на то, чтобы прийти в себя.

«Наверное, они уже помолвлены…» — пронеслось в голове, но я запретила себе думать об этом.

Нужно было работать! Но хорошо бы съездить в поместье и попытаться найти медальон.

Пальцы снова потянулись к груди, но я опустила руку.

Нужно было идти в сад. К тому старому вязу. Трава там еще мокрая от ночной росы, корни переплелись плотно, и цепочка могла упасть там, затерявшись.

Да. Сейчас я поеду в поместье и попытаюсь ее отыскать.

Я сделала шаг прочь от двери, но детский топот, быстрый и неуклюжий, заставил меня остановиться.

Мальчишка, лет семи, не больше, вынырнул из-за угла лавки старьевщика. Щеки горели от холода, волосы торчали вихрами, а в руках он сжимал что-то темное, прижимая к груди так, будто боялся, что отнимут.

— Тёть… — он запыхался, широко раскрыв глаза. — А я могу сохранить воспоминание?

Я посмотрела на него.

На его потертые штанишки, на царапину на коленке, на честный, прямой взгляд. Усталость, осевшая в костях свинцом, отступила на шаг. Я кивнула.

— Входи.

Он проскользнул внутрь, принеся с собой запах печного дыма, теплого хлеба и чего-то неуловимо детского, вроде сушеных яблок в кармане.

Мальчонка положил на прилавок свою ношу. Грубо вырезанная из дерева лошадка.

— У меня сегодня очень счастливый день, — прошептал он, оглядываясь. Его взгляд скользнул по креслам, по пыльным лучам света, по тишине, которая казалась ему уютной.

— И почему же? — спросила я, глядя на лошадку.

— Сегодня девочка по соседству, Мари… Вы её не знаете, сказала, что я ей нравлюсь. И подарила эту игрушку! — он выдохнул, и в этом звуке не было ни капли лжи. Только чистое, звенящее торжество. — А ещё сегодня мама приготовила такую вкусную похлебку. С грибами и луком. И погода сегодня чудесная!

Я смотрела на него. Он светился изнутри.

Словно кто-то зажег в его груди маленькое солнце.

Мои резервы были выжжены дотла, магия текла вяло, но я не смогла отпустить его. Не сейчас.

— Садись, — сказала я мягко. — Давай руку.

Он послушно вложил свою ладонь в мою. Кожа теплая, чуть влажная, пальчики цепкие. Я закрыла глаза. И отпустила контроль.

И тут я почувствовала счастье. Оно вошло медленно, как пар от свежего хлеба. Солнечные зайчики на деревянном заборе. Звонкий, срывающийся смех девочки за калиткой. Густой, землистый аромат грибного бульона, булькающего в черном чугуне. Шершавая поверхность лошадки под подушечками пальцев. Ощущение, что тебя видят. Что ты важен.

Это счастье было таким простым, таким тяжелым и чистым, что у меня закружилась голова. Оно заполнило меня, вытесняя вчерашнюю горечь, страх, тень чужих слез. Я впитывала его жадно, как иссохшая земля пьет дождь. Когда я открыла глаза, мальчишка улыбался, ожидая.

На столе лежал один потемневший лорнор. Это все, что он мог заплатить.

— Вот, держи, — прошептала я, возвращая ему деревянную лошадку и закрывая его пальцы на монете. — И забери свой лорнор. Пусть день станет еще счастливей. Пусть это будет моим подарком.

Он моргнул, не веря.

Потом кивнул, резко и серьезно, сжал игрушку и выскочил за дверь, растворившись в утреннем шуме переулков. Я смотрела за ним в окно, чувствуя, как внутри бушуют отголоски чужого счастья.

Он бежал вприпрыжку. Счастливый ребенок, для которого весь мир — это чудо. А каждая мелочь — это праздник.

Колокольчик над дверью звякнул снова, не дав мне опомниться.

Следующие часы слились в тягучую, вязкую нить.

Женщина в платке цвета запекшейся крови принесла потускневшую ленту. «Это мой сыночек…».

Её память пахла больницей, кашей и травами. Я едва сдерживала слезы, но забирала ее боль, чтобы оставить только самые светлые моменты.

Холод садится в грудную клетку. Чужое горе царапало душу изнутри. Я бережно отсеивала воспоминания, а потом медленно вплетала их магией ткань, оставляя только тихий последний шёпот «мама».

Потом пришла пара. Молодые, нервные, пальцы переплетены так туго, что побелели костяшки. Они принесли наперсток.

Их воспоминание было золотистым, густым, пахло пчелиным воском, пряным вином и лихорадочным, сбивчивым стуком двух сердец. Я вплетала его в металл, чувствуя, как обещание оседает во мне якорем.

С каждым сеансом что-то внутри меня разворачивалось.

Невидимые, тяжелые крылья. Страх, что я не потяну, что дар сожжет меня, как выжег мою мать, отступал, уступая место тихой, твердой уверенности.

Я смогла.

Внутри меня — не громкий триумф. Просто факт. Как пол под ногами.

К сумеркам в дверь постучал посыльный в ливрее гильдии. Я сначала опешила, но мне вручили плотный конверт.

«Ваш патент, мисс!», — произнес он и поклонился, словно я была настоящей леди.

Официальная печать, но бумага пахла бергамотом и старой бумагой. Запахом духов Эвриклеи.

Я прижала конверт к груди. Судьба не отвернулась. Она просто проверяла, согнусь ли я. И когда поняла, что я не сломаюсь, протянула руку.

Я хотела вернуть долг. Каждую монету. Каждое одолжение. Поэтому я не закрывала дверь. Работала сквозь тупую боль в висках, сквозь дрожь в пальцах. Клиенты приходили волнами, ведомые шёпотом вдов и слухами о «девушке, что забирает боль».

Я боялась, что они передумают. Мои услуги — не хлеб. Не крыша над головой.

Это импульс. Сегодня тебе нужно удержать момент. Завтра ты решишь, что справишься сам. Или оно того не стоит. Поэтому я не давала им времени на сомнения. Кипятила крепкий чай, глотала его обжигающими глотками, вытирала ладони о фартук и открывала дверь снова, слушая истории и предлагая присесть в кресло.

К вечеру колокольчик замолчал. Голова гудела, превратившись в рой ос. Обрывки чужих мыслей, фантомные запахи, эхо смеха и рыданий перемешались в кашу. На прилавке лежала стопка монет. Почти семьдесят лорноров. Мои. Заработанные костями, нервами, собственной кожей.

— Всё, хватит! — мысленно крикнула я, чувствуя, как боль сжала виски.

Я перевернула табличку на двери, щелкнула засовом и прислонилась к дереву лбом. Тишина нахлынула густой, вязкой. Я закрыла глаза, дыша пылью, скипидаром и собственным потом.

Теперь можно называться даже «лавкой»! Я разделила деньги на три кучки. Одна — в счет долга. Вторая — на жизнь, а третья — на улучшение лавки. Я буду делать так каждый день. И скоро у меня все будет хорошо…

Стук.

Тяжелый. Уверенный.

— Открой.

Голос прозвучал низко, с хрипотцой на грани.

Я замерла. Дыхание остановилось. Я узнала бы этот тембр из тысячи голосов. В толпе. В темноте. В полной тишине собственной головы.

Это был голос Дитера.