ГЛАВА 15 · Злая дудочка

Половина пути до Карияра осталась позади, вторая половина стелилась перед свадебным обозом и казалась теперь не такой уж долгой и утомительной — привычной стала дорога. А предложили бы Вельке каким-нибудь чудом оказаться в Карияре прямо сегодня, хоть и птицей перелететь, она бы отказалась. Хоть это, должно быть, любопытно, чтобы птицей…

Нет, отказалась бы. Не хотелось в Карияр, не хотелось замуж. Венко повидать бы, хоть и в Нави опять! Говорить бы с ним, целоваться. Смотреть на него. Узнать его лучше. Хотелось ли ей замуж за Венко?

Как сказать. Если из кого выбирать, то лучше уж Венко. Хотя Венко нет в том выборе, что для нее возможен. А он, наоборот, уверен, что есть! И просил ему верить!

Что ж, это ничего, можно и верить, тем более что клятва, данная князю, — причина достойная. Вот если бы еще не торопиться…

Дело было и в том, что Велька стала сомневаться, хочет ли она замуж вообще. Вот бы подоле подождать! Что-то появилось в душе, ей самой непонятное, чему требовалось вовсе иное, не замужество с его неизбежными и вечными бабьими заботами. Не так давно и появилось. В купальскую ночь было иначе, и если бы Венко мог открыто к ней посвататься — ее счастью предела бы не было. Тогда все казалось простым и ясным: в невестин возраст она вошла, значит, скоро батюшка ее просватает, если не в этом году, то все равно скоро. Была бы она не княжеской дочкой, точно бы уже повой надела. О другой судьбе и мыслей не было, как и о том, что можно ослушаться, потому что-де жених не люб! Всякая девка в такой поре полна сладких мыслей и мечтаний, в том числе и о том, что даже родителями назначенный жених любимым окажется и самым лучшим…

Она уже знает, что никто из назначенных не любимый и не лучший, а тот, который любимый, — не жених. И понятия она не имеет, почему Венко лучший! Он среди них не самый красивый, не самый бойкий на язык, не самый обходительный с девицами. И все равно он лучший! Только к нему тянет, с ним на душе тепло, как больше ни с кем, — это и есть любовь?

Но хватит пока об этом, довольно. Потому что в том и дело, что другое понимание пришло теперь в Велькину душу — а так ли хочет она той любви?

Быть замужем — значит подчиняться, чужое впереди своего ставить… да разве она жила иначе? Откуда же взялись мысли о том, что желает она свободы, такой, какую ни один князь не имеет и не подарит? И власти необычайной, что больше всякой княжеской, только у богов такая власть!

Велька поежилась, платок на плечах затянула потуже, потому что внезапно стало зябко от тех мыслей, что в голове появились и уходить не желали. И не первый ведь уже раз…

Нет, с богами нельзя равняться. Но доля, что ее манит, всяко выше людской, хоть и княжеской!

Только зачем ей это? Почему вдруг понадобилось?

А душа болит и рвется куда-то, в выси неведомые и людям неподвластные, и кажется, что женский повой — это лютая неволя, предел всему, допустить до которого никак нельзя!

— И что ты такая смурная, боярышня? — заметила Любица. — Давно на тебя поглядываю…

Молодая боярыня, как всегда теперь, ехала верхом возле княженки, не отходила от нее ни утром, ни днем, ни вечером. И по нужде в лесочек прогуляться невеста могла только с боярыней и кучей девок, и еще кмети поодаль маячили. Даже за Чаяной, кажется, так не смотрели! Велька уже чуть не плакала, как ей досаждать стала эта опека. Не привыкла она к такому.

— Ну, что молчишь? — не унималась Любица.

— Не хочу я замуж! — честно сказала Велька. — И в Карияр не хочу.

С Любицей можно было и честно говорить.

— А чего же хочешь? — та смотрела искоса, улыбалась, словно ведомо ей было что-то, Вельке пока недоступное.

Впрочем, так оно и было. Она-то замужем уже…

— Не знаю! — Велька прикусила губу, рассказывать о своих смутных желаниях поостереглась.

— Это все невестины страхи, говорили же тебе! — улыбалась Любица. — Всем страшно бывает новую жизнь в чужом доме начинать, и ничего, справляются. Перестань тужить, улыбайся, и все иначе покажется. Не скоро еще Карияр! Ты лучше прикидывай, кому обручье отдашь, — опять Любица завела, ну что ты будешь делать, — думается мне, Горибор скоро у тебя попросит обручье. По мне, так он очень хорош! А что женат уже, так старшей все равно ты будешь! Его уважают очень, замечала? Его слово всюду первое. Хоть Велемил и старший… Ну, Велемил тоже хорош, конечно, да ему сестра твоя сразу пала на сердце, видно, и впрямь Лада так хочет.

Да, Горибор теперь больше других оказывал внимание Вельке. Но такое ровное, спокойное, дружеское даже внимание, взглядов влюбленных не кидал. И хорошо. Так с ним обо всем поговорить можно было, разговорчив он оказался не хуже Иринея. О том, как жену сватал, полюбившуюся девушку из лесованского племени, что давно поселилось на Кариярской земле, и как по их обычаю должен он был соревноваться с ее старшим братом, кто быстрее тура дикого добудет на охоте, поведал он так весело, как складную байку, Велька с Любицей от души посмеялись, так, что Чаяна, ехавшая впереди, недовольно на них оглядывалась. Княжич Велемил был характером другой и байками невесту не смешил. Хотя он был, кажется, хороший человек и надежный, и нравится Вельке своим спокойным, ровным нравом, прямым и честным взглядом. И Велька гадала — что же за проклятье такое на нем?

Любопытство не порок, если его прятать и другим не досаждать.

— Как думаешь, Любушка, отпустит меня князь Вереней в святилище, на седмицу хотя бы? — спросила Велька. — Хочу с волхвами пожить, поразмыслить…

— И о чем тебе размышлять? Еще в святилище, — нахмурилась боярыня, — у князя Веренея свадебный пир готов, а невеста собралась в святилище размышлять, хотя бы седмицу? То-то он обрадуется.

Велька только вздохнула. На понимание со стороны Любицы она не особенно рассчитывала, хоть если и могла кого тут назвать подругой, так это ее.

— Говорю же, всегда так бывает, — добавила боярыня, — была бы ты простая девка, которую в соседнюю весь за любимого отдавали, и то бы придумала напоследок, об чем поплакать. А тут и дорога эта долгая замучила уже, и жениха своего не знаешь — что я, не понимаю? Только не тужи, о хорошем думай — хорошее и будет.

— Да, — кротко согласилась Велька.

В святилище перед свадьбой она просто и сбежать может, попробуй уследи и поймай! И пусть тогда свекор-батюшка хоть радуется, хоть нет, дело его. А она с волхвами поговорит, совета попросит. Может, и останется с ними на какое-то время?..

А навсегда если?

Ох, Венко…

Знать бы, о чем просить того совета, на что жаловаться. Так и сказать, что вот не хочу замуж, а хочу своей волхвовской силе волю дать?

Велька задрожала даже, потому что впервые смятение в ее душе облеклось в слова.

Ей всего лишь хотелось дать полную волю своей волхвовской силе, тому, что отличает ее от остальных людей. Еще недавно такая причина показалась бы блажью, у нее ведь небольшая сила, так бабка говорила. А раз сила небольшая, то зачем ей какое-то особое внимание уделять? Уметь использовать нужно, потому что всему полезному следует находить применение. К тому же сила огневой волхвы может быть опасна так же, как опасно бывает подпускать неразумных младенцев к горячей печи — потому и учат. Но теперь…

Теперь собственная сила казалась Вельке большой, как небо или озеро бескрайнее, бездонное. Только небо и озеро холодные, а где-то в потаенной глубине Велькиной сути было заперто что-то очень, очень горячее, много огня… словно печь набили дровами и наглухо закрыли заслонкой, и лучше ту заслонку не открывать — выплеснется. Только Вельке можно приоткрыть и взять, и то осторожно…

И еще было страшно.

А рассказать кому — кто поймет?..

— Тебе мешает что? Беспокоит? — спросила вдруг Любица, протянув к Вельке руку. — Нет, скажи, что-то не так? Вот сходила ты в Навь, и стало с тобой неладно!

— Наверное, — княженка опустила голову.

— Князь, твой отец, Воевне перед отъездом говорил… И Даруну он звал, с ней советовался. Она сказала, что ты справишься, но волхвовать в дороге тебе не нужно. В дороге силы больше, особенно на перекрестье дорог… как-то так. Ты должна это чувствовать.

— Да, я знаю. И, видно, чувствую.

— Это пройдет, как в Карияр приедем. Не беспокойся. А потом ты привыкнешь. Так Даруна говорила. Тебе лучше бы не волхвовать, сила бы не прибывала. Но тогда бы ты парня того не спасла, сестру бы не выручила. Вишь, я не знаю, каково тебе. Но Даруне-то веришь?

Велька кивнула.

Да, все так. А началось все с гаданья у речки… с такой малости. Началось простым, то есть гаданьем, кончилось походом в Навь, чему волхвы долго учатся, осторожничают. И что-то еще будет?

Если бы не то гаданье, она не пообещала бы Чаяне Иринея в суженые и не разжилась бы подарком Быстрицы, который спас больного кариярца. А Чаяна завязала бы последний узел на том злосчастном наузе, если бы не считала, что Ириней ей сужден? Может, и завязала бы, раз везла науз из самого Верилога. Тогда счастье, что была у Вельки живая и мертвая вода, она ведь ею двоих вылечила, в том числе Венко…

Опять выходит, что все сплетено вместе, точнее, скручено-спрядено, как пряжа, которую тянет из кудели богиня Доля. Все суждено. Ничто не было зря.

— Будто бы бабка твоя князю Велеславу завещала выдать тебя замуж в Верилоге, никуда не везти. А Даруна сказала, что можно, батюшка твой и обрадовался. Как ему было тебя дома оставить, сама понимаешь! Ох, боги… — Любица Велькину руку крепко стиснула, — но мы тебя сбережем, не сомневайся. Ты только сама дурные мысли прочь гони! И больше не волхвуй. Надо было ведуна сильного с собой взять, чтобы помогал, да кто же знал…

— Хорошо, — Велька только плечами пожала.

То, что Любица сказала, ее немного утешило. Значит, смятение это из-за дороги и потому что сила разбужена нечаянным волхованьем. Что ж, тогда пусть идет все как идет.

— А ты на сестру, что ли, совсем не серчаешь?

— Нет, зачем, — Велька опять пожала плечами, — я ведь правда не верю, что она мне смерти хотела.

— Это правильно, — одобрила боярыня, — и Даруна говорила, что не надо тебе ни на кого держать зла, чтобы мы от этого тебя тоже хранили. От этого сила в беспокойство приходит.

— Сколько она вам всего говорила! — не удержалась, усмехнулась Велька. — А мне — ничего…

— А это чтобы тебя не тревожить. Говорила она, что поначалу сама звала тебя в святилище — было такое?

— Было, — признала Велька.

— А потом она поняла, что лучше тебе не прятаться, а судьбу свою исполнить. Ты, видишь, не одна, и мы тут, и дружина вон какая! Ничего не бойся, справимся с любым лихом!

Чаяна — та казалась спокойной, и, если только по виду ее судить, утешилась она сразу. Велька знала, что это неверно, сестра просто умела казаться такой, какой следует быть на людях княжне, прятать недовольство внутри. Его, недовольство, как ни странно, выдавало излишне тщательное одеванье каждое утро, множество блестящих ожерелий, к каждому наряду разных, и еще она вдруг принималась ни с того ни с сего распекать челядинок, когда те прислуживали Вельке. Воевна то и дело сердито поджимала губы, однако не перечила. Велемилу Чаяна теперь приветливо улыбалась, говорила с ним ласково, и его это радовало. Они целыми днями почти не расставались. Но раз-другой заметилось Вельке, что сестра по привычке ищет взглядом Иринея, который теперь старался находиться от нее как можно дальше: в начале обоза с дружиной, загородясь спинами верных кметей.

— Обманули меня твои резы! Я-то думала… — только и бросила она как-то Вельке, недовольно кривя губы, казалось, что вот-вот заплачет.

Не заплакала. И больше об этом не поминала. Но княженка и сама сокрушалась — почему резы неправду сказали? Потому ли, что изменилась Чаянина судьба, то есть до приворота одной была, а после другой стала?..

Веси, а тем более города на пути обоза стали попадаться редко. Велька настолько привыкла спать в шатре, что, казалось, лежанка в княжеском тереме ей когда-то приснилась. Так что если дородная Воевна сокрушалась, что-де на жесткой земле и перина не мягка, а другие боярыни ей вторили, и Чаяна тоже повадилась жаловаться, что бока болят… Велька только улыбалась, ей было в самый раз. Да и не любила она пуховых перин, на шерстяном тюфяке спалось куда как лучше. И не верилось, что сестре прямо-таки больно спать, если на землю сначала лапник сосновый положили, а сверху перины мягкие целых две! Когда она однажды не удержала смешок, Чаяна обиделась, уколола:

— Если бы моя матушка из смердов была, то и я бы, наверное, могла, как ты. Будешь с мужем своим хоть на овчинах спать, и зачем тебе в приданом перины везут?

— И впрямь, — сразу согласилась Велька, опять улыбнувшись.

Что ж, и так все знают, что не из знатных у княженки была матушка. И то, что женихи-княжичи нередко и шатра себе не ставили, так и спали у костра по-походному, на тонких овчинных подстилках, было хорошо. Кто из них ей ни сужден, необязательно будет постель с кучей перин стелить. И кмети из дружины так же ночевали, по-простому — ночи теплые стояли, даже душные.

Велькина улыбка Чаяну отчего-то рассердила.

— Да тебе такое приданое и без надобности! — бросила она. — Думаешь, почему на тебя княжичи не глядят даже, не то чтобы обручье просить?.. — она спохватилась, по губам себя пальцами хлопнула.

— Что ты сказала?.. — вот такого Велька не ожидала, растерялась.

Воевна, что сразу нахмурилась, едва разговор этот начался, продолжать им не дала, прямо-таки вытолкала княжну из шатра, отвела в сторону, и о чем они говорили, Велька не слышала. Да видно, вызнала что-то старшая боярыня, потому отправилась сначала к своему воеводе, потом они вдвоем — к боярину Миряте, и княжичей тоже созвали. Чаяна вернулась в шатер виноватая, сразу к Вельке кинулась:

— Сестричка, ты прости меня, я пошутила только! Ты ведь не обиделась? Не обижайся, ну пожалуйста! Ну, разозлилась я, и ты тут с насмешками, а ведь правда тяжко мне!

— Ну да, понимаю. И ты прости, — Велька отстранилась, на сестру взглянула, — ты лучше без утайки расскажи, что знаешь. Ведь ты сестра мне, и князю Веренею ни в чем не клялась.

— Да не знаю ничего! — всплеснула та руками. — Велемил мой… он, видно, пошутил, а я не поняла!

То же услышала Велька и от Велемила с Горибором, когда те вскоре тоже явились с объяснениями.

— Ты не сомневайся, сестрица, — сказал Велемил, — честь наша порукой, что тебе обиды ни в чем не будет, можешь на нас во всем положиться. А что именно я сестре твоей сказал, так ведь, ей-ей, и не помню уже…

— Да кто же из нас помнить станет, Огнявушка, что девицам говорить приходилось, особенно если от волнения ума словно нет как нет? — шутливо поддержал Горибор. — А братцу Велемилу и подавно помалкивать лучше, такая у него невеста разумница. И красы такой я отродясь не видал, верно? — он весело и открыто улыбался Вельке. — Но тут уж кому что нравится!

Велемил недовольно покосился на брата, но промолчал.

— Да ничего, — сказала она, исподлобья оглядев обоих, — поняла я. Спасибо за добрые слова.

Волкобой лежал неподалеку, в кустах. Велька подошла, присела рядом, погладила пса между ушами, тот ткнулся мордой ей в колени.

— Ну, извини меня, Волкобоюшка, не сердись, — сказала Велька, обнимая его за шею, — соскучилась я по тебе. Ты мне лучший друг здесь, кто бы ты ни был.

И Волкобой горячим шершавым языком лизнул ее в щеку.

Помирились.

А приданое…

Перин для Вельки в обозе ехал целый семерик, и все огромные, из лучшего, отборного гусиного пуха. Еще бы, как же княжескую дочь без воза перин замуж отправлять? И шуб богатых тоже семерик, из соболя, горностая, седой лисы, куньих и беличьих по две, все шелком узорчатым крыты. А сколько у нее шапок на таких же дорогих мехах, Велька и не помнила толком. И сколько тканей драгоценных, и еще разного добра! Вот радость-то…

То, что городов и весей на пути не было, сказывалось и на их припасах. Негде было добыть молока и творога, свежего хлеба, без пирогов тоже приходилось обходиться. Конечно, пока хватало сухарей и крупы для каши, и солонины в бочонках, взятой на всякий случай, но сколько еды нужно, чтобы кормить почти две сотни человек? Выручала ежедневная охота и, если вставали на отдых у речки, рыбалка. Раньше охотой баловались в основном кариярские княжичи и некоторые из бояр, теперь же половина мужчин из обоза по полдня проводили в лесу и без дичи обычно не возвращались.

Оба воеводы теперь были настороже, и сами ездили, и опытных кметей посылали осматривать дорогу впереди и окрестный лес, искать что-то им одним ведомое. И не всех желающих отпускали на охоту, всегда оставляли при обозе не меньше сотни оружных.

— Тихо кругом, но места здесь нехорошие, — поделился он однажды с Воевной, так, что и другие женщины слышали, — кругом старые капища лесованской богини остались. Весей их, лесованских, нет уж давно, а капища стоят, и сильные то места, говорят, даже из нынешней Лесовани сюда ездят кланяться. Ну да, помогай нам боги, проедем, не первый раз, — он выразительно оглядел женщин и девок, — но вы уж, того… обереги не забывайте, и молитесь, и друг дружку из виду не выпускайте.

— Уж не сомневайся, батюшка, — закивала старшая боярыня, — а что нехорошего от тех капищ?

— Ну, как… — погладил воевода длинный ус, спускавшийся на его окладистую бороду, — богиня эта жертвы любит, да не такие, как у нас там… дома… Ей не быков и лошадей, ей девок молодых дарить надо, парней тоже можно, лучше чтоб таких, у которых еще борода не растет. Я таких нынче и на охоту не пускаю.

И верно, самые молодые из кметей оставались теперь при обозе.

— Такими, как я, стариками, она вроде брезгует. Злобная баба, богиня огневая, боятся ее сильно, — добавил Горыныч, и Велька вздрогнула, услышав, что за богиню им следует опасаться.

Огневой богине Таре бабка ее когда-то служила. А по имени воевода богиню не назвал, поостерегся, хотя это имя тоже ненастоящее, настоящее только самым посвященным известно. И в ней, Вельке, тоже есть огневая сила, та самая. Может, потому и стало ей так беспокойно, что здесь не просто дорога, а еще и старые владения той самой богини, а значит, места ее силы?

И боярыни разом тревожно посмотрели на Вельку.

— И что же, она сама себе жертв завлекает, богиня? — уточнила та, как за язык кто дернул.

— Не сама, — нахмурился воевода, — сказал я уже, что до сих пор ездят, кому надо, сюда ей кланяться. Они или с собой девок везут, или на дороге можно поймать. В Лесовани так считают, что поймать жертву на дороге можно и богиня это одобряет. Там, в некоторых местах, каждую новую луну богине девку дарят, так если только своих, то разве напасешься?..

Кто-то из женщин тихо охнул.

Дома, в Верилоге, на самом деле человека богам отдавали, только если большая беда пришла, такая, что прямо из ряда вон! А так понарошку, посвящали «жертвы» богам во время праздников, не убивая, и ничего, боги не гневались.

— Ну, значит, я предупредил, — внушительно закончил воевода, — глядите тут. А вечером у Велесовых столбов будем, тоже место сильное, там мы Велесу-батюшке поклонимся, меда бочонок да коня отдадим, попросим, чтобы заступился. Здесь леса глухие, его места исконные. Авось приструнит огненную эту, побережет нам дорожку, договорятся, чай? Доедем!

Вечером до старого Велесового святилища добрались и жертвы принесли, и вроде принял их владыка лесной и подземный благосклонно. И у многих стало на душе спокойнее.

На следующий день утром, заплетая княженке косу, Малка со вздохом сказала:

— А до чего сладко земляникой пахнет в лесу!

— Так ведь отошла уже земляника? — удивилась Велька. — И когда это ты успела в лесу побывать? Одна, что ли? Ну, говорили же…

— Да я тут, рядышком. А пахнет, вот верьте мне, так, что прямо голова кругом.

— Другими какими ягодами, может? — заметила боярыня Любица, которая, конечно, была тут, перебирала ленты в Велькиной шкатулке. — А может, просто поздняя тут земляника, бывает ведь.

Что пахнет именно земляникой и ничем другим, они убедились, когда умывались над ручьем. Ветер чуть подул из леса — и запахло, сладко так, упоительно.

— Чувствуешь? — повернулась княженка к Любице.

— Да, — та удивленно оглядывалась, шаря глазами по траве, — надо же…

— Вот бы набрать? А, Любушка? Одни не пойдем.

— Ну да, дружину возьмем у воеводы — и по ягоды! — хмыкнула боярыня.

— А то и так с нами не дружина! — рассмеялась Велька.

Дружина не дружина, а десятка два кметей широким кольцом окружали стайку женщин и девушек, что отправились к ручью да по окрестным кустикам. Держались поодаль, конечно, но никому чужому не подойти.

— Пойдем поглядим, — потянула Велька Любицу, — немного, вон туда, на ту полянку! — идти дальше она бы и не стала.

На полянке земляники не было.

Лес кругом стоял яркий, по-утреннему звонкий и радостный, солнечные пятна лежали на траве, и голова кружилась от пряных лесных запахов — трав, цветов и земляники, да, именно ее! Хотелось дышать глубоко, и смеяться, и идти дальше в лес вдоль ручья… казалось, что там ждет что-то необычайное, дивное, и бояться нечего, потому что только добром и светом был наполнен сегодня лес…

— Оттуда ветер, — Велька показала вдоль ручья, — поглядим? Немножко совсем?

Она огляделась, убедившись, что люди были кругом, со всех сторон доносились голоса, мелькали яркие одежды женщин.

— Пойдем, — нехотя согласилась Любица, — вон до тех деревьев, не дальше.

Земляники и там не было.

— Ну, дальше не идем, возвращаемся, — решила Любица, и Велька со вздохом послушалась.

А так хотелось бы посидеть тут, у ручья, помолчать, слушая только этот привычный, любимый лесной гомон, который и не шум вовсе, и целый век можно его слушать — не надоест. Дома, в Сини, она могла хоть на полдня, хоть на день в лес одна уйти, и никто бы не перечил. Когда была жива бабка, та всегда знала, где Велька, если надо было — находила сразу. А когда осталась княженка одна, все домашние привыкли уже не беспокоиться попусту.

— Возвращаемся, — Любица решительно повела ее обратно, — и без ягод обойдемся, и так ты у меня ягодка, а в Карияр приедешь, там небось сластей тебе наготовлено да орешков в меду всяких, надоест лакомиться! — приговаривала она. — Ну ты к Горибору-то пригляделась, ягодка, может, улыбнешься ему раз-другой? Знаешь, а ведь и Яробран тоже хорош! Он точно моложе, так и ты меньшая дочка. Он добрый будет муж, покладистый, вот увидишь.

— Надоела ты мне, Любушка, ну как банный лист! — смеялась Велька. — Погляди сама, я им не нужна никому.

— Да ты ведешь себя так, что им и подступиться боязно! А вообще, в чем дело, дорогая моя? Иногда так смотришь… Тебе хоть когда кто нравился уже? Может, до сих пор о ком вздыхаешь, оттого тебе и женихи не надобны?

— Скажешь тоже… — Велька покраснела, отвернулась.

— Да с тебя станется! А как иначе такое понимать? Глупенькая, — она понизила голос, — да многие, бывает, нравятся, и что с того? Замужество — другое совсем. Если о каждом, с кем на Купале переглядываешься, ведь год тужить… Такого добра возами считать!

— А ты откуда знаешь? — встрепенулась Велька.

— Я-то? — хихикнула Любица. — Я и не знаю, да вот ты сама призналась! Влюбилась в кого на эту Купалу?..

Велька потупилась, покраснела.

— Да не страшно, — Любица ее обняла, — потом весело будет вспоминать. Если развела вас Лада с тем парнем, значит, не он твоя судьба. Вот с мужа сапоги снимешь, и все былое уйдет.

— У тебя все ушло? — не удержалась Велька. — Вовсе никогда оборотня своего не вспоминаешь?

И пожалела, что не удержалась, потому что разом потемнели синие глаза боярыни. Но все же Любица ответила:

— Он моим никогда и не был, лишнего не выдумывай.

— А нас Лада и не развела вовсе, — как само сорвалось с Велькиного языка, — он тут… то есть в ту же сторону едет, с тем обозом, что нас обогнал, — помнишь? И в Нави он со мной был, уж не знаю, как смог. Он помогал мне там, плохо было бы без него.

— Не шутишь? — Любица потрясенно поглядела на Вельку. — Правду говоришь?

— Да какие тут шутки! Только, Любушка, Ладой Светлой тебя прошу, не говори никому! Обещай!

— Обещаю, обещаю, никому ни словечка не скажу. Только ты уж мне все расскажешь как есть? — Любица, кажется, встревожилась. — Он купец, что ли? Уж не мечтаешь ли ты о нем, Огнявушка моя?

Велька и досадовала на себя, что проговорилась, и в то же время ей приятно было рассказать о своей недозволенной любви. О любви, как и о горести, молчать не хочется. И что Любица тайну не выдаст, она не сомневалась. Не выдаст, но мешать может…

— Почему бы и не мечтать, если мне от того радость, а до Карияра еще долго? — возразила она упрямо.

— Радость — хорошо, да нельзя позволить, чтобы она печалью стала и тебе, и батюшке твоему, и боги знают кому еще! Ты княжья дочь, не забыла?

— Забудешь тут, дал бы кто.

— Простым девкам не легче бывает. Тут уж кому какое…

Любица замолчала чуть не на полуслове, потому что вдруг прямо перед ними возникло взъерошенное черное, недовольно рычащее чудовище. Велька и то с первого взгляда не поняла ничего.

— Волкобоюшка, ты чего? — она всплеснула руками.

— Вот леший, напугал как, — ахнула боярыня.

Волкобой несколько раз оглушительно гавкнул и, зубами схватив Вельку за подол, потянул куда-то в сторону.

— Волкобой, да ты что, с ума сошел? — возмутилась девушка, отбиваясь от пса.

А тот, отпустив подол, вдруг куснул Вельку за ногу так, что она, завизжав, отскочила, и громко залаял на них с Любицей — так собаки овец на пастбище собирают. Вот и он словно пытался гнать их куда-то в лес, как отбившихся от стада овец.

Вдруг он сел и громко, почти по-волчьи завыл, и сразу похожий вой издалека ответил.

Рядом тихо ахнула Любица, крепко стиснула в объятиях Вельку.

— Огнява, вокруг посмотри.

Велька и сама уже оглядывалась. Дивное дело…

Лес кругом разом помрачнел, посуровел и уже не влек в свои тенета светом и радостным гомоном. Велька даже поежилась, как от холода. И ручей, вдоль которого они только что шли, — где?..

Нет ручья. Кругом лес, деревья высокие, небо только высоко над головой видно рваными просветами.

Как они попали сюда?!

— Волкобоюшка, ты прости! Не поняла я, — придя немного в себя, повинилась Велька и взялась за ошейник пса, — помоги отсюда выйти, родной! Ты-то дорогу знаешь?

Волкобой мотнул головой, поворчал недовольно и двинулся между деревьями — ни тропинки, ничего…

Опять волчий вой раздался, уже ближе, и скоро показались коричневые рубахи кметей. Свои…

Впереди бежал Горибор, за ним кмети, мечи у всех обнажены. Окружили их. Один из парней, остановившись, переливчато завыл волком — радостно, ликующе. Лица знакомые все, родные уже. Вот счастье-то!

— Слава богам! — Любица вытерла набежавшие слезы.

— Ну? Вы это чего? — Горибор без церемоний обнял Вельку, и она прижалась лицом к его пропахшей потом рубахе. — Куда вас понесла нелегкая? А, сестричка? А я-то в твое разумение так верил! Как же вы так, а, боярыня? Уже солнышко к полудню, а мы за вами гоняемся!

— Да как же к полудню? — ахнула Велька. — Мы отошли всего ничего! Из виду никого не потеряли!

— Как не потеряли? А это что? — Горибор показал рукой на лес вокруг себя.

— Морок, не иначе! — снова расплакалась Любица. — Нам все казалось, что и люди рядом, и ручей, и оглянуться не успели…

— Н-да… — посуровел Горибор, оглядываясь вокруг так, словно неведомое зло могло скрываться на любом дереве или на всех сразу, — ну, ладно, идемте, чего же теперь. И так повезло нам, вижу, несказанно, что вас нашли.

К обозу шли долго, устать успели. И Велька в толк взять не могла, как же так получилось, чтобы раз — и оказались они так далеко! Может, то и есть неведомая тропа, на которую ступили ненароком? Или леший заморочил? Так какая тропа, какой леший, прогулялись они вдоль ручья, и всего-то…

— Лесованская ворожба, чтоб их! Разума лишает, — махнул рукой боярин Мирята, когда они добрались до места и все рассказали, — слыхали про такое.

Он мрачный был, потерянный. Женщины кругом столпились, глядели, словно не веря — они ли? Воевна на них водой брызнула и заговор длинный прочитала, а потом тоже заплакала от радости.

— Счастье еще, что тати вас не перехватили по пути, манили только, — сказал боярин Мирята. — Поленились, леший их дери! Хоть бы проехать скорее место это клятое! А ведь бывает, сколько раз едешь этой дорогой, и ничего, никаких тебе татей. Вот уж как не повезет, так не повезет!

Проехать быстрее «клятое место» хотелось всем, все кинулись собираться и укладываться. А когда уже собрались, выяснилось, что пропала Вирута, челядинка-горничная самой Воевны.

— И ведь послушная такая девка, никогда ни слова поперек, ни шагу не спросившись, — сокрушалась старшая боярыня, — вот об ней и подумать не могла, что беспокоиться надо!

Волкобой с княжичами обошел лагерь, нашел след Вируты — та, получается, ушла позже княженки с Любицей. Ее отсутствия долго не замечали, да и Воевна могла бы не заметить — мало ли куда подевалась челядинка! Если бы не напуганы были все, и не подумали бы обеспокоиться…

Опять побежал Волкобой в лес по найденному следу, и княжичи за ним устремились все, и кметей послали четыре десятка — так злы были воеводы на этих неведомых, засевших где-то в лесах лесованцев. Тоже выдумали, девок на дороге воровать, богиня, дескать, позволяет! Разбой он и есть разбой, на кого ни сошлись, а чтобы огненной богиней отговариваться — так здесь не Лесовань, здесь другие законы, честные. А лесованцы, если уж они по натуре своей такие тати, пусть промышляют этим на своей земле…

Велька вспоминала купца, что продал ей обручье с изображением рысей. Вот оно, и сейчас на руке, она его и не снимала почти. Как блестят на солнце глаза из зеленых камушков! Тот купец рассказывал, какой народ хороший в Лесовани живет, и что невестка у него оттуда, и торгует он с ними, и все всем довольны. А тут такие страсти — воровать людей на дороге…

Долго ждали княжичей и дружину. Вернулись те ни с чем.

— Потеряли след. Как птицей улетела! Как так можно, она не птица! — сердясь, рассказывал Горибор.

Волкобой, такой же измученный беготней по лесу, как и все, лежал у его ног, положив морду на лапы. Кажется, он воспринимал случившееся как личную обиду — от него, от его чуткого носа в лесу скрылись!

Маленькая круглолицая девушка, незаметная среди других, молчаливая и старательная, с еле заметными рябинками на щеках и длинной рыжеватой косой, тихо ушла в лес и не вернулась. Мало того — улетела как птица!

Ее не охраняли так, ее вовремя не хватились.

В этот день уже не поехали дальше. Выставили двойные дозоры вокруг лагеря. Все оглядывались, искали глазами друг друга. А княжичи, как ни странно, вдруг разом забыли сторониться, Ириней с Яробраном устроились рядом с их шатром, и Волкобой тут же растянулся. И Велемил подошел, присел рядом.

— Не птицей она улетела, девка эта, — заметил он, — волшба, не иначе.

— Еще и волшба. Только нам и не хватало… — нахмурился Ириней. А ну как они свои запахи скрывать умеют? Волшбой? Мы их не учуем, как ни старайся.

— Я не учую, так услышу, — возразил Яробран, — знать бы еще, кто они, кого ждать.

— Не посидишь ли с нами, боярышня? — позвал Ириней княженку, стоявшую поблизости. — Уважь, — впервые после снятия приворота он заговорил с ней.

Совсем как раньше.

Велька с Любицей сели рядом на поваленный ствол.

— Мы с Яробраном… одной крови, в общем, — пояснил Ириней Вельке. — Люди с такой кровью на лесованскую волшбу труднее поддаются. Мы сами за тобой присматривать будем.

Велька его поняла. Любица, судя по всему, не очень, потому что она вопросительно посмотрела на Вельку.

— А я? — напомнила Велька Иринею.

Она ведь тоже немного оборотень, как выяснилось.

— А ты, сестрица, кто бы ни была, еще арья, как оказалось, — сказал Велемил, — хоть на какую-то часть, все равно. Ты десятка других девок стоишь, для жертвы богине, я имею в виду. И манок у лесованцев на такую, как ты, и настроен, тебе труднее устоять, чем кому другому.

Манок… Манки охотничьи Велька видела, это вроде дудочки.

— Почему это? — Велька больше удивилась, чем испугалась. — Я же огневая волхва, такие, как мы, богине служим… ну, то есть бабки мои служили, говорят.

— Да кто же знает почему? — усмехнулся Велемил. — А только если арью, даже смеска, в жертву богине покупать, то пятьдесят гривен или больше отдать надо. А обычная девка-холопка знаешь сколько стоит? Куда как меньше.

Да, меньше. Раз в десять.

— Выходит, я дорого стою, почти как моя лошадь! — невесело пошутила княженка.

Княжичи переглянулись, улыбками обменялись.

— Лошадь богине не нужна…

— Ты не бойся, — добавил Ириней, — я думаю, они уже не станут продолжать, потому что поймали одну. И мы будем настороже…

Этой ночью Вельке не спалось. И Вируту жалко было до слез. Ее не уберегли… не берегли потому что. Смотрели во все глаза за ней, за княженкой, и то она чуть не попалась, а вот Вирута… Почему она на этот зов пошла? Где-то она сейчас, что с ней случилось? В жертву огневой богине… и думать-то об таком страшно.

«Ты не бойся… они уже не станут продолжать…»

Вроде и не была виновата Велька в том, что случилось, а казалось ей, что была.

Многим в лагере этой ночью не спалось, голоса доносились снаружи, даже песни — только это было никак не веселье. Костер горел прямо у входа в их шатер, Ириней с Яробраном сидели там, не уходили. Волкобой, когда она шла спать, лизнул ее в щеку, как доброй ночи пожелал, он теперь всегда так делал, с тех пор, как помирились. Лизнул, и растянулся у костра рядом с княжичами, но ближе к шатру. Велька ежилась, вспоминая, каким гневным, страшным показался он ей сегодня в лесу, если бы не знала, что это Волкобой, еще как испугалась бы.

Ириней сказал, что они с Яробраном одной крови, с намеком так сказал, чтобы Велька поняла. Значит, Яробран тоже с кровью оборотней, и они с Иринеем — дети князя от второй княгини. Велемил, значит, от первой. И Горибор… получается, он второй сын князя Веренея? Но Горибор уже женатый, а вот у них дома, например, принято, что старший сын женится первым, даже если и меньшицу берет. Может, в Карияре иначе?

И Чаяна не спала, оттого что Ириней был так близко.

— Сестричка! — окликнула она Вельку. — Как думаешь, он простит меня?

— Простит, — уверенно ответила Велька, — он не из тех, кто злое на душе долго держит.

— Ты так думаешь? А…

— Но любить тебя не захочет, — честно ответила Велька, предваряя вопрос, — уж прости, Чаянушка, а, по моим мыслям, так выходит. Если я ошиблась — не взыщи.

— А резы что же? — вздохнула та жалобно, со слезой.

Опять…

— Не знаю.

Надоело уже Вельке говорить про Иринея и про то, как же резы ошиблись. Да что за разница как! Может, оно и поймется когда-нибудь.

— Тебе не жаль меня?.. — вздыхала Чаяна.

— Ты с Велемилом обручилась…

— А он с проклятьем. Тебе и его не жаль?

— Так мы не знаем, за что его жалеть. Сам-то он не жалуется.

— Он говорил, что это больно.

— Что больно?

— Проклятье. Я спросила, каково это, а он сказал, что больно.

— Захотел, чтобы пожалела и приголубила, — неожиданно вмешалась Воевна, — тоже невидаль.

И ей, значит, не спалось.

— Эко дело — больно! — продолжала с досадой боярыня. — Тебе ему детей рожать. Так что и тебе больно будет. Без боли жизни не бывает. Уймитесь уже, боярышни, завтра чуть свет подниматься да ехать! Целый день сегодня потеряли!

Больше Чаяна говорить не пыталась, Велька тоже сделала вид, что спит. На самом деле уснула она под утро, незадолго до рассвета, а проснулась от громкого лая Волкобоя.

Не только она от этого проснулась, а чуть ли не весь лагерь. Спавшие под открытым небом, то есть почти все мужчины, вскакивали, озирались по сторонам, полуодетые женщины выглядывали из шатров. Велька поспешно натянула верхицу и выбежала одной из первых.

Лаял Волкобой, потому что из леса вышла Вирута. Бледная, трясущаяся, растрепанная, в порванной одежде… совершенно безумная на вид.

Девушку обступили, затеребили, расспрашивая, она ничего не отвечала, как будто вообще разучилась говорить связно. В конце концов ее увели в шатер, напоили целебной настойкой, малость успокоили. Потом Воевна отправила Вельку прочь, не позволив осмотреть Вируту, потому что, дескать, не во все дела девке можно соваться. Целебное масло у нее, впрочем, взяла.

Тоже, нашлась великая тайна. Такое бабка Аленья от внучки не скрывала, наоборот, объясняла, что да как, говорила, что каждая знахарка должна уметь помочь той, с кем подобное несчастье приключилось. Вот при родах она ей быть не позволяла, говорила, что это девке нельзя, потому что-де проход между мирами открывается, а у девки от такого еще защиты нет…

Скоро Воевна вышла, ее ждали: воеводы, бояре, княжичи, половина лагеря у шатра собралась.

— Ничего, поправится, отлежится, — сказала боярыня, — не покалечили ее, не поранили почти, напугали только. Родит, может, теперь незнамо кого… да это ладно, только бы в себя пришла. Девка-то хорошая.

— Значит, ее решили богине не отдавать, — боярин Мирята задумчиво оглаживал бороду, — тех, что для богини словили, они не трогают, а тут, раз попользовали…

— Может, не для богини ловили, — резонно предположил Горибор, — а для себя, вот за этим делом? — он покосился на некстати стоявшую тут же Вельку.

— Кто их разберет. Но, вишь, отпустили. И убивать не стали, — заметил боярин, — наверное, чтобы искупительную жертву за нее не приносить, виру не платить. Честные люди ее сами платят, чтобы, значит, перед богами ответ не держать. А эти платить не хотели, вот и отпустили. Честные люди, — он усмехнулся.

— Виру? — возмущенно охнула боярыня. — Да кому же ее платят? Ох, попадись мне эти честные люди! Тати, как их земля носит!

— По-нашему, конечно, тати. А перед своими богами…

— Молчи уж, Веденич! И слышать не хочу про это непотребство! — неучтиво прервала Воевна.

Тот, впрочем, не обиделся, пожал плечами, усмехнулся.

— Что ж, матушка. Мир велик, и люди в нем разные.

— Жертва богине! — продолжала бушевать боярыня, удаляясь, — вот какая им нужна была жертва! Охальники! Да их бы самих в жертву, да не целиком, а теми только частями, которым без девок невтерпеж! — степенная и всегда разумная на язык боярыня была на себя не похожа.

А возмутило ее то, что тати были вовсе не тати, а люди якобы честные и достойные, не исключено, что весьма уважаемые. В Верилоге таких, может быть, в хороших домах с почетом принимают, а им по делам их поруб и кнут полагаются! Это все так, но…

Быть принесенной богине в жертву — это звучит куда страшнее.

— Скажи, Веденич, а как богине этой жертву приносят? — спросил Велька.

Тот воззрился на нее удивленно.

— Ну, как-как… Да ты не огневуха разве, таких вещей не знаешь?

— Я мало что знаю. Так как?..

— На краде, как еще, — махнул он рукой.

— Заживо?

— Ну…

Как ни крути, а все равно выходит, что Вируте повезло.

— Брось, Огнявушка, — Горибор придвинулся к Вельке, оттесняя ее от боярина, — пустое это. Мы-то на что? Не думай и забудь. Все, конец невзгодам, дальше поедем!

Волкобой тут же лизнул Вельку в щеку, и еще раз, и еще. Велька его обняла, спрятав лицо в мохнатую шерсть.

— Поймать бы… этих, да вразумить! Поняли чтобы, что с кариярским князем вражды ищут, небось хвосты бы сразу поджали и за девку заплатили бы, и за обиду! — голос Яробрана звенел от негодования.

— Эка… сказал, княжич! Когда нам за ними бегать! — даже рассердился воевода Горыныч. — Сам потом, если будет на то батюшки твоего воля, бери дружину и лови тут по лесам лесованцев! Да их уже небось и след простыл! И земля-то это не ваша, если я чего не перепутал!

— Впереди нас купцы едут, там лесованцев много, — сказал кто-то.

— Да те разве посмели бы на княжеский обоз? С двумя князьями сразу ссориться? — ответили ему тут же.

На этом все это дело и кончилось. Быстро собрались и поехали дальше.