ГЛАВА 16 · Нежданные свидания

Вирута так толком в себя и не пришла, ни к вечеру, ни на другое утро. Поначалу лежала молча в повозке, потом сидела, обхватив руками колени, иногда ела и пила, что давали, временами вздрагивала и тревожно оглядывалась по сторонам. Пробовали с ней заговаривать, расспрашивать — отворачивалась, забывалась сном — принималась скулить, как маленький зверек. О ней заботились, жалели. Так и прошло несколько дней.

Вельке не просто девку жаль было, ей еще страшно было, тревожно. Как будто что-то Вирута видела, что-то знала такое, что и Вельку напрямую касалось, потому и хотелось взглянуть хоть краем глаза, узнать, что той вовне видится, отчего дрожит, чего пугается.

Ночью, едва княженка глаза закрыла, приснился ей Касмет. Будто опять принес он меч, за который ее хотел выменять, и отец принял дар, не отказал. А бабка Аленья стояла возле печки и укоризненно головой качала. Не сердилась, нет, словно укоряла просто и ее, и отца. А потом повернулась и пошла из терема прочь. Вот она с крыльца спустилась, Велька за ней. Оглядывается кругом — а ведь они не в Сини, а в Верилоге, и терем, получается, отцовский, не княгинин и не их с Чаяной девичий. Вот бабка прошла через широкий двор, до той самой калитки маленькой, вот она руку на кольцо кованое положила, оглянулась, улыбнулась Вельке. А та глядит, дивится: бабка уже не старуха, какой Велька ее знала, а молодая совсем, лицо гладкое, девичье, ни единой морщинки нет, губы пухлые, румяные, глаза зеленые, как дубовый лист в середине лета. И верхица на ней вдруг стала алой, шелковой, и повой камнями цветными засверкал, и длинные резные рясны[40] на грудь опускаются, и ожерелья в три ряда — никто и никогда, кажется, Аленью такой нарядной не видал.

— Я тебя, внучка, защитить хотела, уберечь. Как мать твою уберегла. Да только с ней было легче, а ты другая. Ты как я. Уж прости меня, зла не держи, плохим не поминай. Ошибалась я.

А будет у тебя своя дочка, помни: дикую кобылицу не стреноженной надо держать, а объездить как следует, да холить и лелеять, чтобы послушной была, ласковой. Таких, как мы с тобой, не стреножишь. Поняла?

Велька кивнула, хоть ничего и не поняла пока, только смотрела во все глаза и не верила, что эта красавица и есть ее бабка. А вот при чем здесь дикая кобылица?

— Я бы хотела, чтобы по земле ты бегала быстрой кобылицей, и если летать захочешь — то только серой утицей, и никого бы огнем своим не сожгла, и тем паче себя. Летать-то всяко можно, девонька, всяко хорошо! Но тут тебе выбирать. Как ты захочешь, так и будет! Ты старшая, и мать твоя, и я были старшими. Нашу кровь не разбавить. И дед твой, и отец из чужих, из другого народа, а толку?..

Повернула Аленья кольцо, отворила калитку и вышла со двора прочь. Велька осталась вслед ей смотреть, та снова обернулась, и видно было, что бабка уже и не молодуха, а девка, с длинной косой, в тонком, резном девичьем венчике, с ряснами теперь из сверкающего серебра. Помахала ей рукой и пропала из глаз.

Велька сразу проснулась, села на постели. Тихо было кругом, сонное дыхание слышалось со всех сторон, в откинутый полог небо звездное виднелось, комары в воздухе так и звенели. Но заговор против кровососов помогал неплохо — звенеть звенели, а не жалили.

И что же это за сон такой был? Ах, вернуться бы туда, в сон, да расспросить бабку как следует. За что она прощенья просит? От чего ее хотела уберечь? А про кобылиц и серых утиц — как понять? Кобылицу не стреноживать, а объездить, летать можно, но только утицей…

Про кобылицу оно, может, и понятно — это про силу их волхвовскую. Ее не прятать надо, не бояться, а научиться владеть, всему научиться, до мелочей. Ну да Велька и сама это для себя уже решила, что непременно будет учиться всему, что осилит. Найти бы только, у кого учиться!

Бабка Аленья сказала, что с матушкой было легко, а Велька такая же, как сама она, бабка. Но не она ли твердила все годы, что Велька волхва слабенькая, кровь разбавленная? Для того, чтобы уберечь? И где же правда? Разве бы тревожила Вельку ее сила, если бы той было совсем мало?

Это ладно. А утицей летать — это что?

А ведь летать страсть как заманчиво, хоть кем, пусть бы и утицей.

Еще бы спросила она у бабки про чуров своих с материнской стороны и про того, кто ее оборотневой кровью наградил. Какого хоть зверя он в себе носил, интересно же!

А что более всего порадовало Вельку в этом сне: бабка сказала, что ей, Вельке, самой придется выбирать, и как она решит, так и будет. Это хорошо. Значит, не будет принуждения, и беды впереди можно не бояться, просто настанет момент, когда что-то придется выбирать…

Настолько утешило Вельку свидание с бабкой, что и Касмет, чуть ранее в том же сне увиденный, теперь страшным не казался.

Уснуть больше не получалось. Сестра, боярыни, девки спали тут же, рядом, спали крепко — дыхание их спокойное, ровное со всех сторон доносилось. Рассвет, должно быть, скоро уже… самый глухой час. Неподалеку костер еще горит, дозорные не спят. Если посидит она у входа в шатер, подышит ночной прохладой, ничего плохого не будет. Лежать, ворочаться больше было невмоготу, и душно в шатре стало. Она и выходить наружу не станет, нет, зачем? Только выглянет…

Вдруг тень мелькнула за пологом, чья-то рука его отодвинула, человек заглянул… кметь вроде? Большой, плечи широкие.

— Лада моя, ты где? Спишь?

Велька ахнула, узнавая.

Венко.

Вскочила она, как подбросил кто. Выбежала из шатра, чтобы оказаться сразу в его руках. Тут же он утащил ее за шатер, губы его прошлись по ее щеке, с ее губами встретились, чтобы не расставаться долго.

С тех пор как бродили вместе по Нави, много дней прошло, она соскучилась. Только и думалось: наконец-то!

Она все же отстранилась, силком — он не пускал, рассмеялась:

— Венко, Венко! Бродишь тут, как дух лесной, и откуда только взялся? Человек ли ты, назовись?

— Человек я. Венко меня матушка называла, — он стиснул ее крепко.

— Только матушка? — она нахмурилась.

— Братья так же кличут, и отец, бывает…

— Много у тебя братьев?

— Ой, много! — он смеялся, гладил ее пальцами по лицу, все опять норовил поцеловать.

— Думал, как же я, лада моя, с тобой не встречусь сегодня, когда еще случай будет? А вот видишь, свезло нам.

— Вы, что ли, близко?

— Ну да. Задержались опять, на одной из телег оси поломали.

— Ох, Венко, не верю я тебе, ну вот на медяшку разве только.

— И не надо!

— Да как ты меня нашел? Как сюда пройти мог? Тут дозорные всюду!

— Я слово особое знаю! Не веришь?

— Придется верить! Сильное слово, наверное, раз ты мимо наших дозороа..

— Еще какое сильное!

Глаза к тьме ночной попривыкли, и Велька парня видела, узнавала, что он это и никто другой. Хотя не так уж надо было ей видеть его, все равно бы не спутала. Долгий тот день, вместе в Нави проведенный, оказывается, связал их так, что чужими им уже не стать. Да и не только тот день. Все мысли, сомнения, что тревожили, когда сила томила, улетели прочь, казалось теперь княженке, что Венко есть один на свете, только к нему сердце рвется, только он нужен, а княжичи… да при чем здесь княжичи, хоть кто из них?

— До Карияра, люба, уже и недолго осталось. Ты потерпи. Поберегись, слушайся своих боярынь, они все верно тебе говорят.

— Ты знаешь, что тут было у нас? Про татей лесных?

— А то. Знаю. Попадутся они мне еще, ответа спрошу, мало им не покажется. Обещаю тебе. То из-за крови твоей. Так что поберегись. Я тебе еще когда говорил, что ты арья, хоть и с мешаной кровью.

— А как понял? Это внешне разве видно? Разве я так от других девок отличаюсь?

— Нет. Внешне не видно. Обереги вот у тебя, по ним видно тому, кто знает. А я чувствую твою кровь. Запах слышу.

— Что?! Чувствуешь? Запах?..

— Что-что… потом расскажу.

— Опять потом?! Венко, скажи вот, а мы вправду были в Нави с тобой вместе? — забеспокоилась она вдруг. — Не одной мне все приснилось?

— Конечно, были. Волчицу из ямы доставали, она потом мышами нас одарила, котяра еще был зловредный. Такое приснится…

— Да, да, точно.

— Люба, Велюшка моя, может, отдашь уже мне обручье? — спросил он, слегка запнувшись.

Велька замерла, сердце ее удар пропустило.

Отдать ему обручье? Вопреки отцовской воле обручиться? Как же это…

Нет, не смела она. Все еще не смела.

— Прости, — шепнула она, — не могу. Что скажу?..

— Ладно, ладно. Не грусти. Все по-нашему будет.

— Оставайся с нами, — попросила она, — езжай с нами. Каждый день видеться станем. Я понять хочу… Я ведь тебя белым днем только в Нави и видела, — сказала и задрожала против воли, осознав, что сказала.

Хоть проявляющее суть заклинание раз за разом показывало, что Венко человек, простые рассуждения приводили к иному. Сколько раз они уже встречались, и всякий раз ночью!

— Пора мне возвращаться, люба, — с грустью сказал Венко. — Чего хотел, сделал — тебя вот повидал. Скоро уже нам не придется расставаться. Веришь?

Она кивнула. Он поцеловал ее на прощанье, долго и сладко.

— Ты побереги уж для меня свое обручье, — попросил он, улыбаясь, лаская ее взглядом, и она кивнула, обещая.

Он ушел, а она нырнула в шатер. Чуть не споткнулась о спящую челядинку, упала на свою постель, прислушалась. Тихо…

Нет, теперь уже не тихо. Шум вроде, голоса. Да что же это?..

Громкие голоса, и вроде зычный бас Горыныча был слышен. А потом наконец все стихло.

Велька опять подобралась тихонько к приоткрытому пологу, посидела, тревожась, пока не убедилась, что все в порядке. Это Горыныч, должно быть, дозоры обходил, да и заметил задремавшего кметя, за это наказание было неотвратимо. А дозоры их воевода всякий раз обходил перед рассветом, сам, не доверял помощникам.

Все же уснула Велька, и снилось ей не пойми что, но хорошее. Но не всем этой ночью снились светлые сны. Уже на рассвете Вирута, оказывается, переполошила всех, потому что выскочила из шатра и кинулась в лес, а кметю, что ее тут же изловил и понес обратно, вцепилась в волосы, твердя что-то про жар-птиц, которые все кружат, кружат, злые, и улетать не хотят. Велька про птиц услыхала утром, принялась расспрашивать, пока все не вызнала. Так, значит… жар-птицы…

Это ей вроде беду от птиц Даруна обещала, а вовсе не Вируте.

Вирута, завидев Вельку, забилась в угол повозки, как будто теперь и ее боялась, не только жар-птиц.

— Не тронь меня, княженка! Не губи…

— Да что ты, Рутушка? Как же я-то тебя трону? Тебе это сон приснился дурной. Будь здесь какие-то птицы, их бы видели, — принялась утешать Велька.

— Они кричали, княженка! А одна меня клюнула, — девка, видно, начисто забыла про то, что их княженку покуда надлежит величать боярышней.

— Да нет же, говорю, снилось то тебе…

— Нет, не снилось. Они красивые, если издалека, а вблизи с ними страшно, — бедняжка дрожала крупной дрожью.

Велька тем временем развела настойку, хотела напоить Вируту, но Любица забрала у нее ковшик, стала поить девку сама.

От снадобья Вирута малость успокоилась, щеки ее порозовели. Эх, поглядеть бы хоть краем глаза на тех птиц из ее сна…

— Страшно с ними, горячо, — бормотала она.

Вчера все больше молчала, а сегодня, что же, бредит?..

— Ладно, — не стала Велька спорить, — какие ни есть, а улетели они, так что не бойся, пусть их. Зачем ты им нужна?

— Так я и не нужна, — воскликнула девка и, не мигая, уставилась на Вельку, — они ведь за тобой прилетают, княженка! Ты неужто не видела? Они уже давно прилетают, сердятся! Ты к ним не ходи!

— Не пойду, зачем мне? — Велька улыбнулась, чувствуя, что получилась не улыбка, а гримаса, лицо как чужое стало.

Любица — та побелела, как молоко.

— Я их и там видала, — Вирута качнулась к Вельке, — там, в лесу! Много! Целая стая прилетала! И эти… в личинах… страшные эти… — она опять задрожала, закрыла лицо руками.

— Кто в личинах, Рутушка? — осторожно уточнила княженка. — Люди? Те, что тебя похитили? А что за личины?

— Стра-а-ашные… звериные!

— Оборотни?.. А птицы эти к ним прилетали? Слушаются их, что ли?

Вирута затрясла головой, и не поймешь, соглашалась или отрицала.

Сверх этой малости разговорить Вируту не удалось, да Велька и не настаивала, чтобы не бередить недавнее.

Еще кое-что выяснилось, от этой новости Велькино сердце замерло: оказывается, ни много ни мало, а изловил воевода Горыныч чужака в лагере, когда дозоры обходил, и будто бы сначала заприметил он его среди шатров, в которых женщины спали. Упустили чужака, сбежал он. Зол был воевода, ругал почем зря кариярских кметей, которые на его зов прибежали, навалились, да одного парня как следует скрутить не могли, вот же бестолочи!

— Рожа знакомая, видал я его уже, и не раз. Уж попадись мне опять — точно не уйдет, — бушевал воевода, — и откуда только этот леший тут взялся?

Понемногу и выяснили, что парень-де не совсем чужак, нашлись его знакомцы в обозе, к кому он-де приезжал то ли кой-чего одолжить, то ли старый долг вернуть, а потише говорили, что, может, к кому из женщин он приезжал, и обоз купецкий, впереди идущий, вспомнили. А почему явился ночью — да вот как раз поэтому. Значит, выходило, что кариярцы чужака пойманного отпустили нарочно, вопреки воеводскому приказу, что, конечно, не дело.

Бушевал воевода, с боярином Мирятой ругался, с Горибором, который тоже вмешался, — теперь уже за то, наказывать ли нерадивых, приказ не исполнивших, или не наказывать. Кариярцы артачились и своих людей воеводе на ответ выдавать не желали. Женщин всех пересчитали, Воевна допрос учинила чуть не каждой — вроде ущерба никому не было.

— Ты чего трясешься, боярышня, как овечий хвост? — тихонько спросила Вельку боярыня Любица.

Внимательная она и приметливая, от ее догляда спрятаться было решительно некуда.

— Это мой Венко был, ко мне приезжал, — решилась княженка, шепнула: — Смотри, ты обещала не выдавать. Все, уехал он и уехал.

Любица только руками всплеснула:

— Надеюсь, ты в своем уме, Огнявушка. Насчет него не знаю!

— В своем, в своем, не бойся. Я о другом вот думаю. Пойдем в шатер, пока никто не видит, я рубаху переменю.

Шатер пока не разобрали, женщин собрала Воевна, так что Любица без помех помогла княженке переодеться. Велька тут же схватилась за подол снятой рубахи, осматривать принялась внимательно, дюйм за дюймом. Так и есть, нашла: нитка льняная была продернута сквозь ткань в самом низу, не захочешь — не заметишь.

В прошлый раз, тоже после ее свидания с Венко, такую нить нашла Воевна, заклятье на бодрость и здоровье, и на бессонницу, получается. А кому нужно, чтобы она нынче ночью не спала? И той ночью тоже.

Только Венко это и нужно. Все ведь спали крепко, а она одна — нет. А иначе как им с Венко было встретиться?

Получается, кто-то здесь служит Венко? За серебро, за подарки, за другое что? Кто еще взялся бы заговоренной нитью рубахи прошивать?

Вот ведь…

И как быть? Тайком от всех разобраться — непросто. Значит, только Воевне признаваться, и шуму будет, и ей самой во вред пойдет, эти свидания ведь им с Венко и нужны, а больше никому. Вот с Венко она при встрече спросит, тоже, вздумал тайком, за ее спиной, такие дела делать!

— Это заговор, чтобы мне не спать, — объяснила она Любице, — чтобы могли мы встретиться… с Венко моим. Я не знала.

— Кто-то из наших мудрит? — та сразу вникла в суть. — Вот я… Да только ведь…

— Да, вот именно. Не говори никому, а приметишь что — мне скажи, хорошо?

— Ладно, Огнявушка. Теперь каждую твою рубаху просматривать буду! И кто бы мне загодя сказал, что невесту к жениху отвезти хлопотное дело? А вы… Ну что с вами делать? Как его там… Венко твоего, если изловят тут ночью, точно не помилуют. Это вы понимаете? Пусть лучше будет здоров да счастлив от тебя подале.

— Люб он мне, — сказала Велька, — и слов не подберу, как сильно.

— Люб, и сильно… да когда вы успели-то?

— Погоди, Любушка. Он у меня обручье нынче попросил.

— Точно парень разумом скорбный! И что ты?.. — Любица схватила Вельку за руку, убедилась, что девичье обручье на месте.

— Я не дала. Не решаюсь я, Любушка. Люблю его, а через батюшкину волю переступить не могу. Я, сколько себя помню, только и слыхала, что мой первый долг — по родительской воле замуж выйти. Как же мне теперь иначе?

— И нельзя иначе! — Любица нахмурилась. — Это только на беду и тебе, и ему, и всем! Сразу говорю, все, что от меня зависит, сделаю, но не позволю.

Это Велька уже слыхала, и не раз. Это понятно. Венко вот иначе мыслит, и не сомневается даже.

— Мне еще что-то выбирать придется. Только не женихов, другое. Чтобы бегать кобылицей и летать серой утицей…

— Что?! — раскрыла глаза Любица. — Ты о чем это?

Велька только рассмеялась, хоть весело не было.

— Не знаю, Любушка. Узнаю, так расскажу.

Она вышла из шатра. Волкобой лежал рядом, у самой холщовой стены, сразу поднял голову и на нее поглядел. Она подошла, присела рядом, погладила пса.

— Никак, Волкобоюшка, наши секреты подслушивал? Ты хоть никаким татям не служишь?

Тот тявкнул и посмотрел обиженно. Велька рассмеялась и опять потрепала мохнатую шею, прижалась к ней щекой.

— Нет, ты меня не обманешь, я знаю. Тебе верю.

А сердце отчего-то сжалось. Выбирать, да… что — неизвестно, но скоро уже. Вот-вот. Хоть бы уже скорее, что ли?