ГЛАВА 17 · Похищение

К вечеру доехали до реки. Широко она текла, неспешно, средь лесистых берегов, берега мост соединял хороший, широкий, из старых, потемневших бревен — видно, не срывало его каждым весенним половодьем.

Кариярцы разом повеселели. Боярин Мирята Веденич довольно бороду погладил, сказал, взглядом меряя путь вниз по склону до самого моста:

— Ну вот, уже и рукой подать до дома. Переправимся завтра, вдоль реки поедем по тому берегу, глядишь, ладьи встретим, что князюшка наш прислал. Я ему уж отправил весточку. Дальше по реке поедете, боярышни, на воде вас никакие лесованцы не достанут.

Боярыни переглядывались, довольно кивали — по-всему, новость была хорошая. Велька не радовалась, она по воде ездить никогда не любила, лучше уж верхом, по берегу, до самого Карияра. Но у нее не спросили.

Все равно, радоваться следовало: большая часть долгого пути осталась позади.

Княжич Яробран, остановивший своего коня рядом, приветливо улыбнулся Вельке.

— Просьба у меня к тебе есть, боярышня, уважь.

Велька против воли вздрогнула, ладонью обручье свое, из-под рукава выскользнувшее, закрыла.

Просьба — не обручье ли просить станет?..

Тут же спохватилась, покраснела густо. Яробран рассмеялся, как будто все понял. Хотя почему как будто? Не глупый он, конечно, понял.

Сказал мягко:

— Знаю, у тебя бальзам чудный есть, что раны затягивает. Давала ты нашему лекарю, да тот все уже истратил. Может, угостишь меня?

— Конечно, дам, — сказала она, — ты поранился?

— Не я, брат. Ириней. Ничего, поцарапался просто.

— Да как же? Мне бы посмотреть, — встревожилась Велька.

— Ничего страшного. Тебе его царапины лечить — только докука, и сестрица твоя… — он замолчал, улыбнулся.

Велька сердито сжала губы. Что за намеки? Нехорошо. Можно подумать, все глядят на них с Чаяной и сестриной ревностью забавляются. А рядом Велемил еще, ему-то как неприятно!

— Я посмотреть должна, а то мало ли, что за рана, упустим, нагноится еще, — сказала она упрямо. — Уже плохо заживает, раз про бальзам спрашиваешь? Вот покажете рану, и бальзам дам.

— А если у него рана в таком месте, какие девкам не показывают? — пошутил парень. — Только в смущенье брата введешь!

— Если бы он на ежика ненароком сел, я бы уж знала! — усмехнулась Велька. — Но он день верхом ехал, и хоть бы что!

— Ладно, убедила, придем вместе, полечишь. Может, и я на что пожалуюсь. Порешили, сестричка, — кивнул и в сторону отъехал.

— Сестричка?! — усмехаясь, повторила Любица, которая, конечно, тоже тут была. — Это как же понимать?

Возможную невесту сестричкой не величают.

Чаяна накануне уверенно заявила, что не иначе как Яробран попросит у Вельки обручье, и многие согласились, потому что немало внимания последние дни оказывал княженке именно он. Ириней тоже был теперь от Вельки поблизости, но держался более отчужденно. Любица стала было возражать, что и Горибора со счета сбрасывать не дело, но ее никто не поддержал.

И не надоело же им про ее жениха возможного языками чесать!

— Мне кажется, что все они сомневаются, — заявила Чаяна, — ну да что за беда, значит, сам князь ей мужа назначит. Ему, наверное, виднее, кого на младшей дочери вериложского князя женить! Ни о чем, сестричка, не беспокойся, безмужней не останешься, каждой из нас свое место полагается, — глядела она ласково, а все равно сказала, словно уколола.

Потому что она обручье уже отдала, а у Вельки никто и не просил пока. Любой девке больше чести, когда сначала обручье просят, а потом уж замуж берут, а у княженки вериложской, выходит, будет не так.

— Может, и верно, — поддержала Воевна, — старших послушаться всегда к лучшему!

Ой ли? Что-то оно частенько иначе казалось.

И еще вспомнилось, как сестра обронила, что богатое приданое ей, Вельке, не понадобится. Потом она отнекивалась, дескать, сгоряча или в забытьи что-то не то молвилось. Вот и выходит, что богатое княжеское приданое княженке ни к чему, раз ни один из княжичей на ней жениться не собирается? Зато собирается Венко, а кто он — все равно это Вельке. А приданое, кстати сказать, и само по себе в дело годится, без княжича в мужьях!

Ах, Долюшка, пряха небесная, что же ты тут напутала? Для всех пряжи напряла, для Вельки только колтун перепутанный получился, разобраться бы с ним!

А если и впрямь к Венко приведет ее нить распутанная?

Ах, если бы…

Зачем он обручье просил? Неужели не понимает, что никак нельзя им сейчас открыто обручаться — люди, что кругом, не примут и не позволят. А если застанут чужого парня с ней рядом, да еще ночью — Любица верно сказала, ему этого не спустят.

Еще немного проехали, и поляна показалась, большая, на ней кострища, обложенные камнем, — видно, что на этом месте то и дело путники вставали на ночевку. Привычная суета началась, лошадей распрягли и повели к речке поить, костры разводили, шатры ставили.

В шатре Чаяна сразу упала на разостланные кошмы.

— Эх, баню бы хорошую! — мечтательно протянула она. — Мы уж сколько дней в лесу да в лесу, мохом покроемся, да так в Карияр и явимся, людей пугать тамошних? Да и баня не поможет, вот какие мы черные!

— Это верно, — согласилась Воевна, — ну ничего, скоро, говорят, глушь кончится, каждый день будем города проезжать, а уж веси и считать устанем. Скоро и спать будем как люди, под крышей, и банька будет хоть всякий раз.

— Скорее бы! Волосы вымыть с хмелем и ромашкой, да на лежанке выспаться, уж бока болят!

Ну вот, опять завела сестрица. Велька только хмыкнула. Хотя по баньке и она соскучилась, и от хмелевого отвара с ромашкой тоже бы не отказывалась.

— Будет, все будет, горлиночки. И снова станете вы белые да румяные. А пока, может, и в речке искупаемся. Воевода наш послал уже людей место смотреть, и на тот берег поехали.

В речке искупаться хорошо бы. Дни стояли жаркие, как всегда в середине лета, а они верхом с утра и до вечера. Чтобы теперь белыми да румяными явиться в Карияр пред очи свекра да свекрови, на каждую из них по жбану отбеливающего снадобья употребить придется!

Пришел боярин Мирята, переговорил с Воевной, и та увела прочь всех женщин, включая недовольную Чаяну, остались только Велька и Любица. И тут же полог опять колыхнулся — стали заходить княжичи: Горибор, потом Ириней с Яробраном. Поклонились, им тоже поклоном ответили.

— Хотела самолично лечить, вот, сделай милость, боярышня, — Горибор показал на Иринея.

Тот закатал рубаху, и оказалось, что рука у него словно зубами звериными порвана и уже воспалилась. Нет, конечно, бальзам — это хорошо, а заговор она все же прочитает.

Потемнела глазами Любица, спросила:

— И что же ты, княжич, с волком не поделил?

— А ты почему решила, что с волком? — удивился Горибор. — Ты где волков-то здесь видала?

— А как же? — усмехнулась боярыня. — Скажи еще, что это заяц тебя покусал, — она внимательно посмотрела в глаза Горибору, — я, княжич, с оборотнями рядом росла. Но ты не бойся, лишнего болтать не приучена.

Взгляд у Горибора стал пытливый, острый.

— Я слышал, ты и слова особые знаешь, чтобы оборотней отличать?

— Знаю, княжич.

— И кого же из нас ты на это испытать бы хотела? — вот въедливый.

Любица помедлила с ответом, но глаз не опустила.

— Не тебя, княжич, это точно. Не Иринея, раз он поранен. Вот Яробрана — возможно. И еще, не удивлюсь, если среди ваших кметей оборотни со звериной сутью есть.

Княжичи засмеялись разом, взглядами обмениваясь.

— Ишь ты, — сказал Горибор, — тогда хорошо, что ты лишнего не болтаешь. Есть у нас и настоящие оборотни, верно, двое всего, но не волки. Рядом с Лесованью живем, куда денешься. Звериной сути у нас не стыдятся, но не всегда хотят ее показать.

— Оборотню недостойно прийти в дом и не назваться хозяину, кто ты есть, — упрямо возразила Любица.

— У нас не так, — чуть улыбнулся Горибор, — но у вас, в Верилоге, оборотни князю назвались. Мы чужие порядки уважаем, не сомневайтесь. Знает все о нас ваш князь и против ничего не имеет.

— Ты рубаху снял бы, княжич, — сказала Велька Иринею, — чтобы всю рану поглядеть.

Ириней тут же за рубаху взялся, из пояса ее выдернул, не совсем снял, а наполовину — с одного плеча сбросил, рана стала видна целиком, нехорошая, местами синюшная. Что же, надо лечить, и все тут, а то как бы до беды не дотянуть.

— Болит ведь небось? И почему сразу не сказал, зачем столько терпел? Сразу и лечить проще! — сердито выговорила она Иринею.

— Так лечил же… — нехотя оправдывался тот, — она и не болела поначалу. Лекарь мазь такую дал, что и не болела.

— Ты что, дитя малое? Надо не чтобы не болело, а чтобы затягивалось!

На лицах парней было полное согласие с ее словами. Видно, это Ириней не желал к ней за леченьем идти, а о причине можно было и не гадать.

Велька вздохнула глубоко, ненужные чувства прогоняя, силу в руки собрала — немного совсем, сколько нужно, маленький огонек зажгла среди пальцев, поднесла к ране. Ириней отшатнулся…

— Не бойся, больно не будет, немножко разве только! — не спеша прошлась она по ранам огоньком, быстро читая заговор, Ириней только вздрагивал иногда.

Вот ведь, как будто не простая грязь в рану попала, а и яда какого добавили, хорошо, что немного. Яда или ворожбы злой. Горело, наверное, жгло, да лекарская мазь все же помогала, боль гасила… временно. Настал момент, когда ее стало мало.

Краснота и синюшность на глазах исчезали.

— Вот и все, княжич, — Велька огонек погасила, густо смазала рану бальзамом.

— Эко диво, — улыбнулся Ириней, — огонь, а вроде и не огонь, щекотно даже.

Велька только коротко рассмеялась. Да, это всем удивительно.

Голова кружилась… слегка. Казалось, что силы понадобится чуть, а ушло ее немало, выходит.

— Это кто его так, — спросила она у Яробрана, — не ты ведь?

Не верилось ей в такое, что бы там они ни говорили.

— Не я, что ты, — махнул рукой тот, — я же не волк. Чужого встретили третьего дня, бродил тут кругом. — Не удивился вопросу, не возмутился. Добавил: — Прогнали, не беспокойтесь. Видно, ушел бродить в шкуре. Оборотни так делают иногда. Брат хотел не дать ему уйти, да не вышло. Я поздно подоспел.

Оборотня-волка, значит, встретили… в шкуре… третьего дня. Третьего дня — это уже давно.

— Теперь не чуем его, — добавил, — отстал. Мы ведь около тебя все, Огнявушка, потому что у нас нюх лучше. Мы тебя бережем, так что ничего не бойся.

Когда они ушли, Любица руками всплеснула:

— Оборотни, надо же! Князя кариярского сыновья! Куда мы тебя везем, Огнявушка? Видишь, какие люди там другие!

— Но люди же, — негромко возразила Велька.

Осталось еще признаться, что и она сама тоже немного оборотень.

А между тем на мир земной опускался вечер. Близкая речка прохладой своей и свежестью так манила, что мочи не было устоять даже напуганным девкам. Хотя, конечно, испуг большей частью прошел. Нет ведь рядом злыдней-оборотней, кругом дружина сильная, кмети охраняют день и ночь, а дурные те земли, где до сих пор огневая богиня правит, уже и проехали. Не бояться же теперь всю жизнь каждой тени!

Оно так, но Вельку на речку не пустили. Да, и охрана есть, и место для для купания три раза проверено, а не пустили.

— Поберегись, душа моя, напоследок, — сказала Воевна, — мы скоро.

И остались Велька с Любицей вдвоем. Нет, так-то народу в лагере было полно, да все своими делами занимались, и только у Любицы главное дело было — она, Велька. Им воды принесли с речки, чтобы вымыться хоть так, а после Вельке, в свежих рубахах и с наново переплетенной косой, в шатре не сиделось. Она вышла, Любице махнула — дескать, я тут буду, рядом. От костров тянуло то поспевающей кашей, то взваром из сухих яблок. Девушки-челядинки мимо прошли, к речке, унесли в корзинах грязное белье — им не только купаться, а и белье мыть. Кто-то из кметей уже управился — в стороне на кустах сохли рубахи. Тут же мужчины возились с рыболовной сетью, прилаживая ее на сплетенное из ивняка кольцо. Свои кмети, знакомые, вериложские. Увидев подошедшую княженку, самый старший, здоровый, бородатый Живята-десятник, слегка поклонился, подмигнул:

— Вот, свет-боярышня, перемет ладим. Поклонимся речке медком да кашей, она нас, глядишь, рыбкой подарит, утром ушицей лакомиться будем.

Велька лишь улыбнулась в ответ. Это понятно, как же стоять у речки и не постараться рыбы добыть на уху? Пузатая корчажка с медом уже приготовлена была, тут же, в траве, и горшочек с кашей, и, надо думать, речка получит в дар не всю эту корчажку, а только невеликую ее часть.

Хорошо было тут, и люди эти, такие свои, родные, можно сказать, и выговор их родной, вериложский. И работа их понятная и знакомая — Велька раньше и сама переметы ставила, захотелось даже забрать сейчас у рыбаков сеть и самой закончить, вон там, внизу, еще зачинить немного надо…

Не стала она, конечно, мешаться, просто осталась рядом стоять — здесь не ее Синь-весь, навеки теперь оставленная…

А ведь один из парней — кто-то чужой, лицо незнакомое. А держится как свой.

— Ты кто же такой? — спросила она. — Я что-то не помню тебя.

Парень встревоженно дернулся, но ответил:

— Это же я, боярышня.

— Ты не узнала? — подхватил бородатый. — Вострец это, из моего десятка, ты и раньше его видала, неужто запамятовала? Вроде когда-то его и лечила еще, от грудной лихоманки.[41]

Велька моргнула и узнала, вспомнила — точно, тот самый парень, приехал как-то зимой с князем на волчью охоту, да застуженный уже, пришлось снадобьем отпаивать.

И как же она сразу его не узнала?

А потому и не узнала, что поначалу глядело на нее другое лицо, похожее, да не то. А теперь вот то. Но…

Велька медлила, стояла и смотрела, пытаясь уразуметь, что же это такое получается, почему? Недолго, нет, только несколько раз сердце и успело стукнуть. И померкло вдруг все, пропало.

Очнулась она… и не сразу поняла, где находится. Шелохнуться было трудно. Стояла она меж деревьев, как будто туго спеленутая чем-то, и чьи-то руки ее держали, крепко.

Да что же за напасть?!

Трудно было виду не подать, что очнулась, она и старалась не шевельнуться и дышать осторожно. Напрасно, тот, кто держал, все равно заметил, что она в себя пришла, сжал, потряс.

— Эй, ты тут, невестушка моя? — голос тихий, чуть хриплый, незнакомый.

А может, и знакомый… немножко?

Вспомнила она зато, что было перед этим: кмети к рыбной ловле готовились, она с ними говорила, незнакомца увидала, который знакомым оказался… да нет, вот с ним и было что-то не так. И случилось это посреди их лагеря, она всего-то на десяток шагов от шатра своего отошла, где у входа Любица стояла, и люди, охранять ее готовые каждую минуту, были кругом. И светло теперь было так же, как тогда, значит, совсем немного времени прошло.

— Кто ты? — спросила она, получилось хрипло, как будто из застуженного горла.

— Для тебя разницы нет, — ответил голос, — хотя все узнаешь в свое время. И имя мое, и род мой. Тебе за меня замуж выходить.

— Нет! — крикнула она… вроде как крикнула — хрип невнятный лишь вырвался, — забилась в чужих, небережных руках… да как забьешься, если все тело сетью рыбацкой опутано.

Только крепче ее сжали, так, что и дышать стало невмочь.

— Голос у тебя мои пелены забрали, — пояснил похититель, — кричать станешь — и последний сорвешь.

Так, значит.

Ее невестой зовут, в жены взять хотят? И потому украли? Ее, вериложского князя дочку, кариярского князя почти невестку? Да что за безумие? Кому такое в голову взбредет?

— Пусти меня, прошу, — прохрипела она, — что тебе надобно, зачем я тебе? Лучше выкуп за меня возьми, большой… заплатят, не сомневайся! Пожалуйста.

Ее мучитель только негромко рассмеялся.

— Выкуп за тебя мне слишком дорого встанет. Да и не ради выкупа я тебя изловил, милая. Сама ты мне нужна, дороже серебра, и всего дороже.

И что-то не сомлело бы никакое девичье сердце от этого признания, наоборот, замерло бы в страхе. Потому что совсем другой смысл почудился Вельке в этих словах, не любовь, не страсть, другое что-то.

Силу позвать надо, пусть нахлынет, соберется, в руках хотя бы. С ней, с княженкой Вельей, справиться не так-то и легко!

Бесполезно, не приходила сила. Совсем не приходила. Не получалось ворожить.

— Видел я, ты глаза отводить умеешь, — сказал злодей, — так и я много чего умею, что тебе, полукровке, и не приснится. Некуда тебе теперь деваться, а станешь слушаться — всем будет хорошо. Поняла?

Опять она не поверила. Чтобы ей, да с этим — и хорошо?

Злодей ее одной рукой подхватил, и вдруг подпрыгнул, плавно так и мягко, и оказался на дереве. И это держа Вельку, которая, может, для девушки и не тяжела, но не пушинка ведь!

— Вот, смотри. Это чтобы ты поняла, что дурить не нужно, ничего не добьешься.

И она посмотрела. И увидела. Их лагерь увидела, где все было спокойно. Воевна за что-то распекала одну из челядинок, вот Любица к ней подошла, а следом… да, она, Велька. Себя, со стороны глядя, мудрено бывает узнать, так что княженка не сразу и поняла, что это именно она. Смотрела на одежду, на косу, на лицо, определенно свое собственное, — и все это, получается, носит теперь кто-то другой… что-то другое, потому что — человек ли это хотя бы?..

Хоть бы Воевна догадалась, что ли, заговор прочитала на проявление сути, водой бы брызнула, чтобы морок спал, — это она сумеет, да, но не против сильного колдовства. А тут, должно быть, оно именно что сильное!

Да только с чего бы Вельку проверять, она ведь не из лесу пришла.

Как же близко они, крикнуть — сразу бы услыхали! А не крикнешь.

— Не увидят нас и не услышат, не старайся зря, — сказал злодей, — лучше погляди напоследок еще малость. Видишь, добрый я!

Яробран вот подошел, и Волкобой с ним, лизнул пес руку обманной княженке, та в ответ его погладила — точно как сама Велька сделала бы.

— И чего ты водишься с этим псом вонючим? — поинтересовался злодей этак буднично, и явное отвращение слышалось в его голосе. — Лучше бы парню какому улыбалась.

— Сам ты вонючий, не знаю, правда, кто, — не удержалась Велька, хотя врага, конечно, зря сердить не следовало бы.

Не в ее положении.

Злодей тихо рассмеялся.

— Учтивости тебя учить мне незачем. Не пригодится. И так сойдет.

Они разговаривали о чем-то, Яробран, Любица, Воевна, Горибор еще подошел. Обманная княженка только кивала и пса гладила. И верно, что она вместо Вельки сказать могла бы? Заговорит — ее и узнают, уж насторожатся во всяком случае. Но Волкобой-то, Волкобой… опять руку этой кукле лизнул. Его-то нюх хваленый собачий где?

— Что же он так? — прошептала она, и обидно стало страсть как, хотя теперь-то обижаться никак не время!

— Запах твой на ней, — со смешком пояснил злодей, — до утра продержится. Что, насмотрелась, арья, хватит? Пора нам, — и крепко обхватил ее обеими руками.

Запах ее, значит, на этой твари — как же можно так, где он раздобыл?..

Никогда еще Вельке не противостоял настоящий колдун. Прежде, дома, все волхвы и ведуны, с которыми встречалась, были к ней добры, ценили ее малый дар, помогали, советы давали добрые. И вот первый же враг оказался неизмеримо сильнее!

Дома она была внучкой волхвы Аленьи и дочерью князя Велеслава. А здесь она, выходит, ничто, искорка, которую любой прихлопнет… любой сильный.

Кто? Страшно было оглянуться и трудно, держал ведь он, пошевелиться не давал. Но надо было узнать, надо! Дернулась она, крутнулась в его руках, смогла взглянуть…

Конечно, он. Тот купец-оборотень. Касмет.

Волк.

Боги Светлые, да что же делать?!

Но, как ни странно, теперь, зная врага в лицо и по имени, Велька малость успокоилась, хотя до этого боялась именно Касмета больше всего на свете.

Его ореховые глаза щурились усмешкой:

— Звал ведь я тебя замуж? Вот и будет так.

Он отчего-то медлил, поглядывал вниз.

— Послушай, — опять решилась Велька, — я дочь князя Велеслава. Мой отец выкуп тебе даст за меня, какой пожелаешь. А мой свекор кариярский князь. Нужны тебе такие враги? Хочешь, я чем угодно поклянусь, что никому никогда не скажу… вот об этом. Отпусти только.

Касмет рассмеялся хрипло.

— Дочка Велеслава? У него не полный ли терем таких дочек, которые растрепами по торгу бегают? Не надоедай мне глупостями, девка. Хоть ты всех князей на свете дочка и внучка — мне этим только больше годишься. Поняла?

Вот и неправда, растрепой она не бегала…

Касмет опять стиснул ее крепче, что-то недовольно пробормотал. Велька увидела: по лагерю отрок, что за их с Чаяной лошадьми ходит, вел ее Званку. К той вел, к обманной княженке. Зачем?..

Кобыла вдруг забеспокоилась, ушами запрядала, на задние ноги приседать стала, а другая княженка назад отступила…

Велька, напротив, тут же схватила бы повод.

Заржала Званка громко, прянула в сторону, на дыбы поднялась, передними ногами забила — паренек аж прочь откатился, от копыт ее спасаясь. Весь лагерь от такого, наверное, подскочил разом, зашумели люди, забегали, а обманная княженка упала вдруг лицом вперед, на руки опершись, — и стала крупным волком. Немногие и сообразили сразу, откуда взялся зверь, визгом женским, криками, крепкой руганью наполнился лагерь, кто прочь бежал, но больше наоборот, у кого мечей под рукой не оказалось, хватали что придется. Волк, однако, изловчившись, выскочил из людского круга и со всех ног помчался к реке. А следом за ней рванула огромная, больше обыкновенной, рысь… и появилась она там, где только что стоял княжич Яробран. Не сразу, но несколько всадников тут же устремились следом — кто первый сообразил, что же это творится, и успел добежать до лошади.

Прыжками неслась вслед за бегущим волком золотистая кошка, к реке… к мосту… по мосту, и они скрылись в лесу за рекой, и еще одна рысь, припоздавшаяся, размером немного меньше, проскакала туда же, и всадники спешились и тоже бросились в лес…

Один сплошной крик стоял теперь в лагере, Велька слышала голоса Горибора, воевод, Горыныч зычно ругался и команды отдавал — Велька их не разбирала, Волкобой лаял…

Касмет за спиной у Вельки, досмотрев, видно, что ему хотелось, выругался по-своему, по-лесовански, зашипел — и снова померк для нее свет…