ГЛАВА 21 · Возвращение в Явь

Было холодно. Не зимняя стужа, нет, но неуютная прохлада, которая теперь казалась злее стужи, от нее хотелось спрятаться под одеяло и спать дальше. Велька пошарила вокруг рукой, не находя ничего, что можно было бы натянуть на себя и согреться. И вообще, все было как-то странно.

Неудобно. Жестко. Что-то сыпалось между пальцев.

И Велька пробудилась окончательно, открыла глаза. И не сразу поняла, что же с ней такое приключилось, и проснулась ли она или ей только показалось, что проснулась? Очень уж это на сон походило, может быть, на сон вещий…

Она лежала посреди пепелища, припорошенная остывшей золой. Без одежды. И опять было раннее серое утро, и влажно кругом, будто дождик легкий прошел…

Велька осторожно приподнялась, села. Волосы потрогала… короткие. Косы нет. Она вся грязная, конечно, золой перемазанная, и только шнурок с оберегами на шее.

Увидит кто — испугается!

И воспоминания мутные и непонятные: то она танцует, то летает, как птица. Но это приятные воспоминания. Вернуться бы туда, где она летала, а то что здесь делать?

Там хоть хорошо было! Там ее место.

Она огляделась опять и наткнулась взглядом на что-то белеющее прямо возле пепелища, будто рубаха сложенная.

Рубаха…

Велька встала и, неловко ковыляя — телу еще не вернулась привычные гибкость и легкость, — подобралась к рубахе, подняла, развернула, встряхнула. Именно так, рубаха, самая простая, небеленая, с девичьими узорами, девки в таких в поле работают. И Велька поспешно рубаху натянула, нырнула в это тканое кем-то простое полотно, словно прячась за ним от чего-то волнующего и чужого, что звало куда-то, отвлекая от жизни обыкновенной, человеческой…

Заодно все сразу и вспомнилось. Крада, на которой ее сожгли заживо. Вот они, остатки этой самой крады и есть. Оборотни. Волкобой. Волхва-ягушка. А страх и боль, как ни странно, уже ушли из памяти, потому что…

Да, правильно, она ведь не сгорела, она в жар-птицу превратилась и с другими птицами улетела.

Вспомнилось: «Мы огневки, птицы огненные, мы в огне не горим! В первый раз уж точно! Вернешься туда, откуда улетела».

Вот, значит, вернулась она, откуда улетела. Только это место… место несчастное, век бы его не видеть!

Хотя… ее ведь тут явно ждали. Рубаху положили. Волхва, наверное? Волхва, похоже, и оборотням не перечила, и ей помогла, не дала сгореть. Найти ее сейчас…

Избу отсюда видно не было, но направление, куда идти, Велька помнила. И почему-то не сомневалась, что оборотней там уже нет. И вообще…

Странно было. Чем больше она приходила в себя, тем больше понимала, что изменилась, и мир вокруг ощущался ярче и сильнее, и она сама — часть чего-то огромного, бескрайнего. И этот огромный мир явно слышал даже ее, Велькино дыхание, а она слышала его дыхание. И потому она спокойно подошла к избушке, обогнула ее, не сомневаясь, что это важно, важнее, чем стучаться в дверь или даже поискать воду, чтобы напиться и хотя бы ополоснуть лицо.

Пес лежал на куче сена за избой. Волкобой, ее пес. Почему-то однозначная связь между ними казалась ей непреложной истиной, кому бы ни принадлежал Волкобой на самом деле, боярину Миряте или еще кому. Но еще важнее было то, что пес крайне мало походил на мертвого…

Она присела рядом. Волкобой спал, его бок мерно вздымался и чуть подрагивал. Никаких ран, почти каждая из которых могла бы быть смертельной — Велька сама видела, как ему досталось от оборотней. Она погладила жесткую шерсть, взъерошила, без труда отыскав под ней следы этих ран — уже посветлевшие рубцы. Выжить после такого — чудо немалое, но чтоб все и зажить успело? Это сколько же времени прошло?!

Случайно скользнув взглядом по ближним кустам, Велька вздрогнула, увидев, что на веточке висят ее серебряные флаконы, подарок Быстрицы. Она схватила их, раскрыла, оба пустые оказались, досуха. А ведь каждый был наполовину полон, она воду берегла, разливала капельками! Вот и объяснение, значит, почему Волкобой жив.

Получается, что, когда Велька перед сожжением без чувств лежала, волхва забрала у нее флаконы? И вылечила Волкобоя? И значит, она знала, что во флаконы эти налито?..

Велька дух перевела и счастливо засмеялась, закрыв руками лицо. Вот ведь, такое тут приключилось, что на хорошее и надеяться было нечего! А получилось, что и она жива-здорова, и Волкобой. А она еще и огневкой стала, жар-птицей, силу получила свою кровную, пока не совсем ей понятную, но огромную!

Зато замуж за княжича ей больше не идти — как же без косы, да и вроде у нее теперь Касмет в мужьях! Ладно, не очень-то хотелось за княжича. А насчет Касмета, пусть теперь этот «муж» близко подойти попробует…

Велька больше его не боялась, и никого не боялась.

Но ведь теперь ей и за Венко замуж не выйти, как она, на краде стоя, обещала! Точнее, выбрать надо, либо он, либо огненные крылья. И как же теперь выбрать?..

И нужна ли она Венко, такая?

— Что, вернулась, огневка? — услышала она, быстро обернулась, волхва позади стояла. — Идем, в баню провожу, там вода теплая есть. Оставь своего друга сердечного, пусть отсыпается, ему нужно сил набраться. Да и тебе не помешает.

Велька встала, поклонилась:

— Спасибо тебе, матушка.

— И тебе не хворать, Велья, княженка вериложская, — волхва по-доброму усмехнулась, — а матушкой не зови. Синява мое имя. Редко я его слышу последнее время, так что уж порадуй.

— Хорошо… Синява.

И впрямь, чудо чудное, волхва в обычной рубахе, без своей обрядной одежды и амулетов казалась моложе. Волосы ее, в косу заплетенные, были густо прошиты сединой, но теперь Велька разглядела, что кожа у нее гладкая, молодая, а глаза отливают голубизной — и впрямь Синява.

— А сколько же дней минуло, после того как?.. — решилась спросить.

— Один день, всего лишь, не пугайся. Прошлым утром все и случилось.

Велька только головой покачала — ей не верилось…

Взяв за руку, Синява отвела ее в баньку, что немного дальше стояла, прямо на берегу озерца. Вымыться помогла, сама вытерла большой холстиной и подала другую рубаху, чистую, и пеструю полосатую поневу.

— Платок-то наденешь, Велюшка? Или ну его пока? — засомневалась она.

Велька взяла у нее платок, повязала узлом сзади.

Так вдовы ходят, стриженые и платками повязанные. Что ж, она бы не отказалась, чтобы вот раз — и вдовой оказаться, Касметовой. Хоть у него вроде дела благие впереди, сына выручать, а все равно Велька желала только вдовой его быть, и больше никем.

Не женой же, в самом деле? Дурное это дело было — ее неволить.

Последними волхва подала флаконы, Велька повесила их на пояс.

— Спасибо тебе, что ему помогла. Считай меня в долгу.

— Нет, милая княженка. Это я была в долгу, — Синява неожиданно рассмеялась, — хоть и пыталась отдариться, да ты слишком довольной не казалась от моего подарка!

— Ты о чем? — Велька даже оторопела.

— Ты меня все-таки не узнаешь? Это ничего. Вторую суть не все умеют видеть. Но ты потом научишься, я думаю. Раз на огненных крыльях полетала — прежней уже не будешь. А уж суть-то видеть…

— Погоди. Я тебя видела не в этой сути? Не в человеческой? Это где было? И как же я тогда могу узнать тебя, скажи лучше, Синявушка!

— Скажу, скажу. Мы с тобой в Навном мире встречались. Вы с другом сердечным меня из ямы вытащили, в которую я по глупости своей угодила. И не ходить мне по земле, не смотреть на солнышко, если бы не вы.

— Волчица! — Велька ахнула.

— И как ты его этим лечила, я тогда и подсмотрела, — волхва показала на флаконы, — а мышей ты не любишь, но все равно пригодились, да?

— Ох, да, — вздохнула Велька, — спасибо тебе, Синявушка! Плохо нам было бы без тех мышей, — она смотрела на волхву во все глаза, верила и не верила.

Тот поход в Навь все больше казался ей сном, и виденный в Нави Венко — тоже. И вдруг встретить в этом мире кого-то, виденного в Нави? Да еще так встретить?!

— Обошлись бы и без мышей, — хмыкнула волхва, — придумали бы что-нибудь. Но я рада, что они пригодились. Кот там зловредный, знаю.

— А тот, большой волк? Он кто? — вспомнила Велька.

Волхва на миг нахмурилась, но сразу улыбнулась:

— Нос побереги, не все сразу надо знать. Идем, я тебя накормлю.

На тот самый стол, за которым накануне рассиживали оборотни, Синява выставила теплый горшок с кашей, корчажку с ягодным взваром, буханку хлеба.

— Вот, чем богата, милости прошу.

Велька ела деревянной ложкой кашу, дивясь, до чего та вкусна — кажется, и за отцовским столом такую не подавали. И совестно немного было перед волхвой — ни дать ни взять, из голодного края девка явилась.

— Ты знай ешь, на меня не гляди, — посмеивалась Синява, — ты сил много потратила! Жаль, пир у меня закатить нечем. Раньше тут весь была, так всего мне привозили: и молока, и масла, и дичи, как на добрую свадьбу. Да нет веси больше, — горестная морщинка легла между ее бровей, — Моровую Девку запустили, с купцами-обозниками заезжими пробралась. Мало кто выжил. Кто выжил, уехали теперь, отстроились дальше, где боги и чуры место указали. При нужде все равно ко мне ездят. Из моей веси, из других умирает кто — я провожаю.

— А ты отчего же не уехала, одна живешь? — удивилась Велька.

— Место тут для меня хорошее. Великое святилище было неподалеку. Жар-птицы то и дело прилетают. Может, и ты прилетать когда-нибудь станешь? — она быстро, исподлобья взглянула на Вельку. — Здесь я силу приняла, здесь мне с ней управляться легче, в других местах я слабее. Да и не скучно, говорю же, тропка сюда протоптана. Вон, и оборотней твоих принесло. Хорошо, что ко мне. Ведь на краде даже такая, как ты, сгорела бы, если дурманом напоить…

Велька только кивнула.

Дурманный отвар, выплеснутый волхвой, забрал бы ее страх и боль, но не дал бы обрести крылья, не дал бы выжить.

— Меня старая волхва к себе взяла, когда я моложе тебя была, поневу еще не надела, — продолжала Синява, — когда в силу вошла, еще не любила. А потом уже и не тянуло любить мужчину. Сила не меньше дает. А может, и больше — не знаю. А ты уже полюбила, правильно?

Велька опять кивнула.

— Вот и придется тебе выбрать. Либо парня того забыть, либо огненные крылья потерять. Любовь, говорят, тоже сила… не знаю! И не огневка я, чтобы о них судить. Так, что-то слышала, что-то сама поняла. Бабью судьбу выберешь — все равно волхвовать станешь, куда от крови денешься. Но силы у тебя будет меньше, чем у огневки.

— Я поняла, — сказала Велька.

Да, она полюбила Венко. И свои крылья терять тоже пока не хотелось. Не узнала она еще толком ни того, ни другого, и Венко только целовала, и крылья только чуть попробовала. И вот — выбирать…

Да не хочет она выбирать! Почему же все это вместе нельзя?

А с Венко насовсем расстаться?..

Подумала она это, и потянуло тоскливой болью где-то в глубине ее существа…

Нет, не расстаться ей с Венко. Но и полетать еще жар-птицей она бы не прочь. Огневую Мать найти, искусству волхвовскому научиться, раз уж бабка родная не стала учить. Не поверила, видно, что внучка огневкой станет, все твердила, что слаба да слаба…

Заринья, правда, иначе говорила, о том, что бабка хотела совсем Вельку к силе этой не подпускать. Или не так она поняла или помнится плохо?..

Она отложила ложку.

— Я, может, и огневой волшбе поучусь у Огневой Матери, и с Венко буду? Объясню ему, может, согласится обождать? Попасть бы поскорее мне к Огневой Матери.

— О том не тужи, скоро попадешь. Она сразу узнала, что здесь новая огневка появилась, уже небось посыльных за тобой отправила. Тебе только подождать и осталось.

— Сюда… отправила? — опять растерялась Велька.

— Сюда, — подтвердила Синява, — если и уйдешь — ненадолго скроешься. А что ты думала? Каждая огневка в Лесном Краю дороже всего, что есть драгоценного. Не знаю, с чем и сравнить. Твоя волшба горы может подвинуть, ты не знаешь как, а можешь, Огневая Мать не может, да знает как! Ты, должно быть, из самых сильных огневка. Мало стало огневок. В твоем роду, кстати, еще ни одной Огневой Матери не было, — она показала на родовой знак на Велькином шнурке, — только самые сильные огневки, такие птицы, что впереди стаи летели, и всех выше. Поняла? А Огневой Матери — ни одной.

Самые сильные, значит?

Велька не удивилась. Недаром она, когда летела, это и поняла — что она сильная и некого ей бояться. Всей стаи разве только…

— Думаешь, я могу стать?.. — неловко улыбнулась она.

— Нет, не думаю, — усмехнулась волхва, — в том-то и дело. Но я не могу точно знать, конечно. Ладно уж. Теперь тебе отдохнуть бы, поспать. Ты мне вот что скажи, сокол твой ясный когда явится?

Велька только глаза от удивления раскрыла.

— Ты о чем спрашиваешь?..

— Да парень, с которым ты в Нави была. Или не он тебе сокол ясный? — волхва тоже глянула удивленно.

— Он, — признала Велька, — но почему ты думаешь, что он явится сюда? Как он сможет? Я скорее жду, что наши, из обоза, меня найдут, да и то сомневаюсь. У тебя спрашивать хочу, как отсюда выбираться.

Долгий взгляд Синявы был ей ответом.

— Погоди спрашивать, — махнула она рукой. — Так ты до сих пор только таким его видела, как в Нави?

— В Нави он другим мне показался. Одет был иначе, бусина в волосах, пояс…

— Да ладно, бусина, пояс. Я не о том…

Велька продолжала глядеть на нее, не понимая.

— Тогда вот что мне скажи. Ты его во всякое время видела или, скажем, по ночам только?

— Да, по ночам, ни разу днем, — совсем растерялась Велька.

— Вот. А всякую ли ночь?

— Не всякую… Редко какую… Я и виделась с ним всего… — Велька с удивлением сообразила, что на самом деле их свидания с Венко пересчитать — пальцев с одной руки хватит.

А уже казалось ей, что знает его давным-давно. Это оттого, что он из мыслей ее и не уходил почти все это время.

Волхва правильно ее поняла, рассмеялась:

— А не промах парень. Видела ты его чуть, а все ради него бросить готова. Ну, вспоминай, девка, когда встречались — сколько между вашими встречами дней проходило?

— Первый раз был на Купалу. Потом перед нашим отъездом… значит, ровно седмица прошла. Потом… — Велька ненадолго задумалась, припоминая, сколько прошло от отъезда до того дня, как она лечила Ветряна, — опять седмица вроде.

Это было в начале пути, а потом дни для нее слились в сплошную череду, ни за что не посчитать. Но после и не было у них встреч! Только в Нави, а потом вот недавно.

— Седмица, — волхва удовлетворенно кивнула.

— А вот в Нави… погоди… — Велька опять принялась загибать пальцы.

— Про Навь не думай, — отмахнулась Синява, — в Нави обличье меняют. Я, ты помнишь, волчицей была. И он поменял.

— Он только про одежду говорил, — возразила Велька, — да и я ведь там человеком была, как здесь!

— То ты. Но это у кого как получается. Мало кто может выбирать, и то, бывает, не всякий раз. Ему точно не под силу. Забудь, говорю, про Навь, лучше вспомни, когда тут его последний раз видала? Давно?

Нахмурившись, Велька опять принялась за подсчеты, и выходило, что с той ночи, когда Горыныч чуть Венко не поймал, тоже прошла как бы не седмица, днем больше, днем меньше…

— Да? Точно? — услышав об этом, Синява развеселилась. — Ну, будем ждать. Поглядим, кому ты быстрее попадешься, соколу своему или посыльным от Матери.

— Синявушка, ты объясни толком! — взмолилась Велька.

— Не стану, погоди немного, — качала та головой, — навредить не хочу, мало ли. Раз он сам не сказал. Пойдем-ка, постелю тебе.

— Синявушка! Он говорил, что в обозе купецком впереди нас едет!

— И я говорю. Конечно, в обозе. Где же ему еще ехать, — обняв, волхва чуть не силком отвела девушку в избу, быстро соорудила ей постель на лавке, уложила, одеялом овчинным укрыла, рукой над ней махнула — та и подумать ни о чем не успела, как спала.

Хорошо спала, крепко, без снов. Проснулась уже на вечерней зорьке. Волхва сидела тут же, в избе, пряла, веретенце жужжало, скакало по полу. Так, в сумерках, Синява еще больше казалась молодой девкой — тонкая, гибкая, ловкая, и не видно, что коса седая.

— Пробудилась, княженка? — окликнула она Вельку. — Отдохнула? Так поднимайся, умой личико.

Она подтянула поближе и ловко поймала веретенце, положила его на лавку. Сама подошла к сундуку в углу, распахнула крышку, стала там искать, нагнувшись, достала что-то, встряхнула, рассмеялась.

— Да уж. Такое можно и на пугало надеть, ну да ладно, другого нет. Не по хорошему мил, а по милому хорош… — и, быстро сложив одежду, вышла.

Велька только плечами пожала. Она перевязала платок, опять вздохнув по потерянной косе, оправила одежду, зачерпнула воды из ведра ковшиком и умылась, потом опять зачерпнула, чтобы напиться, и проснулась окончательно. Вышла из избушки, обогнула ее, ища Волкобоя.

Птицы в кустах перекрикивались, и никого кругом. Ежик ей дорогу перебежал и утопал по своим ежиным делам. Волкобой…

А не было его на месте. Убежал куда-то. Что ж, хорошо, значит, впрямь поправился.

Когда вернулась Синява, Велька ее про пса спросила, та рассмеялась:

— Я его не сторожила! Куда ему деваться? Обожди.

Велька и ждала, все оглядывалась и прислушивалась, да напрасно.

Когда стемнело, они ушли в избу. Велька, спросившись, села за Синявину прялку, та свечу зажгла и принялась что-то свое в коробе перебирать, потом на стол собрала вечерять, ту же кашу и хлеб, да еще кисель овсяный в горшочке. И обе то и дело на дверь незапертую поглядывали.

Велька ждала, что Волкобой прибежит, залает, лобастой мордой толкнет дверь, она откроется…

Выбираться им отсюда по-любому надо, но это уж завтра, наутро. Волкобой ведь дорогу найдет?..

Не хотелось Вельке тут, в ягушкиной избушке, каких-то неведомых посыльных от главной огневой волхвы ждать, лучше уж сначала до своих добраться, а там и…

Чтобы знали, что она жива, не сгинула неведомо где, чтобы батюшка знал, что с ней случилось. Чтобы Венко… сказать ему надо, что они еще увидятся, вот только научится она огневой волшбе, попробует… Поймет он?

Допрос недавний, про Венко, устроенный Синявой, тоже вспомнился, хоть не сразу и смутно, и теперь пугал ее и смущал. Волхва ведь, ни много ни мало, решила, что Венко может сюда за ней явиться прямо теперь…

Что-то поняла она про него, тайное, скрытое, а Велька пока все понять не может, недогадливая!

Вот под чьими-то шагами скрипнуло крылечко, и открылась дверь, и высокая плечистая фигура выросла на пороге, и голос… чуть хриплый, но тот самый голос спросил:

— Пустишь, хозяйка?

— Заходи уж, сокол, — громко сказала Синява, — заждались тебя!

А у Вельки сорвалась с пальца нитка, и веретенце упало, стукнуло, покатилось, тогда гость и взглянул на нее, да вряд ли разглядел: она далеко от огня сидела, умелой пряхе свет без надобности. Синява понимающе хмыкнула, взяла свечу, поднесла ее ближе к девушке — вот теперь гость увидел ее и пошатнулся, за стену рукой схватился.

А потом он шагнул к ней, крепко стиснул в объятиях и выдохнул:

— Люба моя, да тебя ли я вижу?

— Венко, — всхлипнула она, уткнувшись лицом в его рубаху, старую и латаную, — а ты откуда тут? Ты человек или нет?

И он, запрокинув голову, раскатисто рассмеялся.

— Ты это, конечно ты!

Ему вторил смех Синявы:

— Вот и поздоровались!

Руки Венко прошлись по телу девушки, лаская, гладя, сдернули платок. И Велька услышала, как сердце его вроде остановилось, а потом гулко ударилось, и Венко даже застонал сквозь зубы.

— Вот же… Убью его…

Он взял в ладони Велькину голову, поднял, заглянул в лицо, которое она все норовила от него спрятать.

— Обидел он тебя? Не молчи…

Глаза у него были страшные.

Велька нерешительно мотнула головой — нет. Не обидел.

Он ее вроде как в жены взял, и — да, насильно, по обряду своему, и чуть не убил, а точнее, именно что убил, он ведь не мог знать, что она в огневку переродится. Но того, о чем, как поняла она, спрашивал Венко, Касмет не сделал. Она жена оборотню только по обряду, по чужому ей, лесованскому обряду.

Венко за руку взял ее и сначала на ощупь понял, а потом и взглянул, убеждаясь, что девичьего обручья нет.

Кто его знает, как он ее ответ воспринял и что подумал…

Совсем не так, видно, как следовало.

— Ты же не могла сама согласиться, Велюшка? Не могла?.. Как же — не обидел? — бормотал он, гладя ее по лицу, которое она опять норовила от него спрятать. — Зачем ты его выгораживаешь? Что, мил тебе стал?.. Да как же могло такое статься?.. Нет, я не верю. Убью его все равно, а там поглядим! Ну, скажи…

Велька молчала, только головой помотала отрицательно, а говорить что-то и не хотелось, и не моглось.

— Я смогу их догнать, след остался еще, — сказал Венко, — догоню, убью и вернусь. Потом и увидимся, и поговорим. Подожди меня. Здесь подождешь? — он отстранил от себя Вельку и смотрел с такой болью в глазах, что ей хотелось расплакаться. — Подождешь меня? — повторил он, — и все будет, как мы хотели…

— Вот дурень! И слушать надоело! — в сердцах, с едким смешком бросила Синява, которая стояла позади них и мяла в руках полотенце. — Глупый сын — все равно как нет сына, а глупого мужа и с доплатой не надо. Гони его, девонька, пока не поздно, чтобы потом слезы не лить! Один раз на мечи выскочил, вместо того чтобы головой подумать хоть малость, — обошлось, так нет, ему опять хочется! А чтобы осмотреться да понять, что хоть случилось, — нет, это для него слишком мудрено!

Венко обернулся к волхве, хмурясь:

— Что ты говоришь?

— А то и говорю, что ты слышишь. Не тронули ее оборотни, потому что для богини берегли, ей и подарили. А Касмет, Сараватов сын, ее женой назвал затем только, чтобы она ему послужила там, у богини. Тоже дурень. А она огненная волхвовка из сильного рода, ее кровь сколько ни разбавляй, все одно будет. Такие в огне не горят, а крылья свои огненные обретают, если девки, конечно. Вот она и обрела, потому что девка. Где оборотню в таких вещах разбираться? Жар-птицей она летала, пока я тебя, болезного, выхаживала. Услышал ты меня? Огневка она теперь, понял?

Парень во все глаза смотрел на волхву, которая была теперь похожа на рассерженную, шипящую гусыню, и явно сомневался в том, что слышал, — таким, видно, чудным это все казалось.

— Понял? — требовательно повторила Синява.

— Понял, — не сразу, но кивнул Венко.

— А то, что ежели ты сейчас за оборотнями кинешься суд праведный творить, умчат твою жар-птицу к Огневой Матери, — это понял? И уж тогда тебе железные сапоги стоптать придется, пока ее отыщешь, да и успеешь ли? Она ведь и сама пока не понимает, что это значит — быть огневкой с такой кровью!

— Велюшка… — Венко к ней повернулся, растерянный, — Велюшка, это все так?

— Да и уйдешь ли от оборотней? Порубят тебя еще разок, им не впервой, — с деловитой усмешкой продолжала Синява, — и то дело, чтобы не мешался зря, девке-то не до тебя будет. Думаешь, тосковать примется, по тебе тужить? И не мечтай. Тосковать и скучать ей сразу некогда станет. Волхвовать, да на огненных крыльях! Сама-то не знаю, а говорят, что с таким не каждый муж сравнится, даже самый добрый, ласковый да щедрый! Отпустил бы уж добром девку, а? Куда тебе крылатая в женах, увальню недалекому? Пусть летает, сколько сумеет. Потом найдешь себе домовитую да послушную, и станете с ней жить-поживать, детей растить…

— Замолчи, волхва, добром прошу! — сказал Венко хрипло.

Он дышал тяжело, и в глазах его тьма черная встала. А Велька… она дрожала, и сердце стучало у нее, как у маленькой птички, часто-часто.

Сколько всего наговорила Синява, и опять выходит, что Велька одна ничего не знает и не понимает, ладно бы про что-то стороннее, так нет — про себя саму! А Венко? Что он думает, что знает, в чем сомневается? А про него…

«Порубят тебя еще разок, им не впервой…» Она, Велья Велеславна… слепая она и глупая, вот что получается. Простого не поняла, что все это время перед глазами было.

Венко ладонью по лицу провел, успокаиваясь, улыбнулся даже.

— Понял я тебя, волхва, понял. Хватит меня дурнем обзывать. Тогда я себя забыл, каюсь. Виноват. Теперь осторожней буду и умнее. А те тати все равно от меня не уйдут. Не могу я им это спустить, сама ведь понимаешь.

— Это верно. А девку-то отпустишь, может?

— Нет, не отпущу, — и ни капли сомнения в голосе его не было.

— Ты мне еще вот что ответь, — Синява бросила на лавку скомканное полотенце, — есть в Кариярье, я знаю, город Озерск, маленький, неказистый, у границы с Лесованью вроде? Только зим десять простоял или поболе немного? Угол медвежий. Ты не оттуда ли?

Венко, прежде чем ответить, капельку помедлил, на волхву исподлобья глянул.

— Угадала, матушка. Оттуда я и есть.

— Вот как, значит… — протянула волхва.

— И нечего тебе мой город хаять, не такой уж он неказистый.

— Не равнять же его с Карияром! И об этом, девка, подумай, ты вот едешь в Карияр, чтобы там по мостовым в красных сапожках гулять, а он тебя задумал в глушь непролазную завезти, куда зимой только жар-птицей и прилететь, а на пиры небось одних леших и скликают, — снова принялась Синява насмешничать, но уже без прежней злости.

— Опять не зная злословишь! — хмыкнул Венко. — Да и чем тебе наши лешие не угодили? Тебе-то тут они уже, наверное, ближе братьев родных.

— Ладно, ладно. Что мне до ваших леших, — быстро сдалась волхва, — а жар-птиц ловить я не помощник, тут как сам управишься. Скажу только, что она, перед тем как в огне гореть, каялась, что обручье тебе не отдала, обещалась твоей быть ни на что невзирая, — она насмешливо блеснула глазами на Вельку. — Так что, может, и поймаешь, если постараешься. Только не вздумай девку неволить, богиня накажет, сам понимаешь. Хотя как тебе ее приневолить, огневку-то?.. — Она взяла с лавки платок, набросила на плечи и, опять весело и многозначительно взглянув на Вельку, ушла из избы и плотно прикрыла за собой дверь.

А Венко шагнул к девушке.

— Велюшка. Люба моя, послушай…

А у него рубец на скуле, новый, не было его. И через шею вниз, под рубаху идет — другой.

Велька, ладони вперед выставив, парня остановила, не дала приблизиться.

— Потом послушаю. Сними рубаху, Венко.

Он словно о стенку невидимую споткнулся, потом медленно, от ее лица стараясь взгляда не оторвать, рубаху скинул. Рубцов на его теле всяких было много, и совсем старых, и не очень, хотя и заживших, и вроде похожие разглядывала она нынче утром на песьей шкуре…

— Ты, значит. Всегда ты со мной был. Я тебя и не стеснялась, говорила разное. И — не оборотень?..

— Не оборотень, — он кивнул, — ворожба это. Знаешь разницу?

— Догадываюсь. Ты это так князю служишь? В песьей личине?

— Получается, так.

— А тогда, в Нави, как же?..

— А там я все поверить не мог, как это в человечьем облике рядом с тобой очутился. Помнишь, говорил, что возвращаться не хочу, так бы и идти до Карияра?

— Ты рядом был и тоже кудес слышал. И знахарским ремеслом ты владеешь, я помню.

— Да. Немного совсем.

— И дело у тебя — за нами смотреть, нас караулить? Или как?..

— По всему так выходит, — он усмехнулся, — это первейшее мое было дело. Что, противен я тебе стал теперь? Так и скажи.

— Нет, — покачала головой Велька, — не противен. Рассказал бы обо всем сразу.

Он придвинулся, осторожно ее обнял, но смотрел недоверчиво.

— Я тебе про клятву князю уже говорил. Да и боялся, чего уж там. Не хотел, чтобы испугалась, прогнала. Конечно, когда ты за ухом чешешь — это приятно, но все не то… — и он посмотрел на нее так, что Велька против воли рассмеялась.

И он улыбнулся с явным облегчением.

— Так, говоришь, не противен?..

— Нет. Но как же… Ты ведь, когда до Карияра доберемся, совсем в человека превратишься? Не как теперь, раз в седмицу по ночам?

— А если не превращусь — что тогда? — помолчав немного, уточнил Венко. — Не выйдешь за меня?

— Выйду, — улыбнулась она, погладила его по щеке, — что мне теперь до кариярских князей? Не нужны они мне, а я им. Они на мое место десяток себе сыщут. Далеко от Карияра твой город — это еще и лучше. Хоть в самом глухом лесу с тобой жить буду, вот как тут! Только побываю у Огневой Матери, научусь всему, что нужно, ты подождешь?

— Нет, не поняла ты, видно, — с досадой сказал Венко и к себе ее прижал, — не отпущу я тебя ни к какой Матери. Не нужно это тебе!

— Нужно, — упрямо возразила княженка, вскинув голову, — это кровная моя сила, и я хочу ею овладеть. Только вот зачем железные сапоги, чтобы меня искать? — сообразила она. — Что, не будет у меня воли, не смогу уйти, как захочу? Возьмет надо мной власть Огневая Мать?

Опять нахмурился Венко, кивнул.

— Возьмет. Так говорят. Всему она тебя научит, и будешь ее приказы исполнять. А если ты сильная огневка… Сильные недолго живут, Велюшка. Ради каждого волхвованья тебе в огне гореть придется. Сколько раз, не знаю, но на какой-нибудь ты сгоришь, не вернешься. Это слабые огневки до старости прожить могут, одна из них Посох Огневой Матери получает. А сильные — только несколько лет. Клянусь тебе чем хочешь, Велюшка, сказал как знаю, не слукавил. Хоть и не хотелось…

— Поняла. Она говорила, что в моем роду Огневых Матерей не было. Вот что это значит. Сильные живут недолго, а слабые — долго, и получают власть над сильными. Но немногое они без сильных могут, так, выходит?

— Выходит, так, — согласился Венко, но девушка его не слышала.

Она о своем думала. Теперь разом все ей понятно стало, и от чего бабка Аленья сбежала из Лесовани, и от чего она ее берегла. Только почему же не рассказала все толком, насколько проще теперь было бы! Думала, не поймет она, мала еще? Не доверяла, боялась, что не устоит внучка, если рано силу свою распробует, захочет огневкой стать, как вот Синява сказала — это бывает лучше всякого мужа, всякого семейного счастья!

Только как же огневкам это знать, если сравнить им не с чем?..

Она, Велька, для себя уже иного захотела. И как бы ни дивно жар-птицей быть, какая бы ни была от этого великая радость, не нужно, если плата здесь — неволя и скорая смерть, да еще и от любви своей отказаться надо совсем.

Не хотелось отказываться. Тогда, на краде, она правду сказала, единственную для себя правду. А летать… летать можно и серой утицей. Да хоть бы и вовсе не летать!

Нет, лучше летать…

— А почему же ты мне это сказать не хотел? — встрепенулась она, посмотрела в глаза Венко.

— Ну как же, — он отвел взгляд, — одно дело, когда ты между мной и огненными крыльями выбираешь, а другое — когда между мной и своей жизнью. При таком раскладе на мое место хоть кого поставь…

И взгляд у него при этом стал таким растерянным и даже больным. Рассмеялась Велька, шагнула, обняла парня за шею.

— Спасибо тебе, Венко. За то, что не утаил. Что бы ты там ни думал, а ответь, нужна ли я тебе в женах и будешь ли ты мне мужем? Хотя я ведь вроде за оборотнем замужем? — вспомнила она и испугалась. — Или нам дела нет до лесованского обряда, как считаешь?

— Про того оборотня никогда больше не вспоминай! — Венко прижал ее к себе. — Это все мои дела. Дурнем не буду, обещаю. Нужна ты мне, Велюшка, только ты в целом свете. Стань мне женой, а я тебе мужем, и навсегда. У нас ведь с тобой только нынешняя ночь все и решает, либо ты уже сегодня моя, либо потеряю я тебя, и не знаю, найду ли… И пусть благословят нас Боги Светлые. А прочее все потом, дома, и обряды справим, и отпируем. Так?

— Так, — согласилась она. — И вот что, Венко. Ни о чем я пока не стану тебя спрашивать. Но потом не будет у тебя от меня тайн ни в чем, даже в малости. Обещаешь?

Он посмотрел на нее серьезно, кивнул:

— Обещаю. Все тебе расскажу. А у меня нынче и сапог-то нет, видишь, — усмехнулся он, переступив босыми ногами, — разуть меня не получится, как положено. А хотелось бы…

И впрямь, на нем были только старые, много раз латаные и короткие для него штаны, одолженные Синявой, а ведь всякий раз до этого он бывал одет хорошо.

— Не только сапог нет, — рассмеялась Велька, — косы моей нет, постели на снопах тоже нет, и соболей что-то не видно, и мешков с житом![45] Зато мы с тобой есть! Разве это не лучше?

— И то верно, — тоже улыбнулся Венко, — менять тебя на сапоги или соболя я бы не стал! Ты, помнится, поцелуев без счета мне обещала, на Купалу? А я взял всего ничего. И у нас ночь целая впереди, — его сердце теперь билось так, что Велька удары эти слышала.

Подхватил ее Венко, донес до лавки.

— Погоди, — шепнула она, — дай постелю.

Быстро разложила тюфяк, простыню холщовую — то, на чем сама спала недавно. Не для княженки такая брачная постель, да и не должна стелить ее сама невеста, если по обычаю…

Только им-то это теперь неважно. Важно, что будет, а как — дело десятое.

Он поцеловал ее, медленно, бережно, а сердце его стучало по-прежнему. И трогал он ее осторожно.

— Ты не боишься? Говорят, не нравится это девкам в первый раз?.. — спросил тихонько.

— Тебя я ни в который раз не боюсь, — ей даже смешно стало.

Она в огне горела — вот это было больно, хоть Синява с кудесом своим старалась, должно быть, помогала. А тут…

Нет, она не боялась. Венко рядом был, ее обнимал, а он для нее всегда только радостью был, счастьем невозможным, о котором лишь вздыхать было украдкой. И вот… вместе они, и будь что будет…

И узнает она сейчас, как это бывает, когда муж любит… когда не девка она больше.

— Велюшка… Велеславна моя… со мной не бойся, ничего не бойся…

— Не боюсь…

Голова ее уже кружилась, и жар по телу расплескался, и чудились ей отчего-то те же кони огненные, копытами били и гривами размахивали… вот они-то зачем? Она и их не боялась, наоборот, казалось, что по ее воле помчатся сейчас эти кони.

Прошелся Венко поцелуями по ее шее, до груди, бусинку соска губами прихватил — выгнулась Велька, дрожа, словно судорога по телу прошла. Ощущая боком прижатую к ней жесткую плоть, медленно руку опустила, коснулась, погладила пальцами…

Глянуть бы не решилась.

Застонал Венко сквозь зубы, прижав сильно ее к себе, потом отстранился, на руки ее поднял и на постель уложил. Сам задержался ненадолго, дергая непослушные завязки на штанах…

Мягко приподнял и развел в стороны ее колени, лег меж них, навис над ней, опираясь на руки, снова стал целовать, щекой о ее щеку потерся… не спешил.

А боль… короткая, резкая, и как будто вовсе это была не боль, а просто рванул прочь куда-то огненный ее конь…

Свободен он был теперь… скачи не хочу…