ГЛАВА 23 · Мимо Плакун-камня…

Утром погрузились на корабли. Вся суета прошла мимо Вельки, она лишь поднялась вслед за Любицей по пологой доске-сходням на корабль с медвежьей мордой на носу и стала у борта, глядя на берег. Видела, как на другой корабль, на носу которого скалилась узкоглазая рысь, поднялись Чаяна и старшая боярыня. Чаяна сестру увидела, улыбнулась, рукой приветливо помахала, Велька махнула в ответ. Княжна была нарядная и чудо какая красивая этим утром, смотрела гордо — хороша из нее была бы княгиня в Карияре. Велемил следом поднялся, встал рядом, довольный, счастливый… не Велемил, Ириней.

А ведь сестре и не сказали еще, должно быть, что жених ее, которому обручье отдала, — Ириней, ее суженый, резами предсказанный?..

Чувство вины кольнуло: она-то, Велька, получается, все знает, а если правду скрывать — тоже ведь обман. Только что бы изменилось, знай сестра правду? Отказалась бы она от жениха?

Вряд ли. Она ведь его открыто, своей волей выбрала, материнскую волю исполнила и, стало быть, волю богинь, Макоши и Лады. Тут, должно быть, и князь Вереней перерешить не сможет…

Жаль. Пусть бы сестра стала женой кариярского наследника, к такой участи ее всю жизнь готовили: как пройти, как глянуть, что сказать…

И батюшка точно был бы доволен, если бы его внуки были наследниками кариярского престола, а не братьями наследников.

Горибор и Ириней… то есть Велемил и Яробран на берегу толковали о чем-то с боярином Мирятой. Они на корабли не шли, остались, чтобы со своими людьми дальше посуху ехать.

Может, Венко встретят…

Отвернулась Велька, стала смотреть на воду. Решила ведь уже, что нет ей дела до кариярских княжичей, да и о батюшкиных желаниях ни к чему теперь тревожиться! Вот и пусть будет так. А им, наверное, до нее дела не будет, как уедет она с Венко в ту обещанную глушь с лешими.

А то, что показался ей Венко в Нави в княжеском поясе, — так Навь явное искажает, не так показывает, смысл у всего непростой бывает, не сразу понятный.

Неявный.

Вот так вот, раздумья нет-нет да и возвращались, но не были ни настойчивыми, ни тревожными, и прогнать их было легко, и ни о чем не думать тоже легко. Велька и не подозревала, как это легко и приятно — ни о чем не думать, ни о чем не тревожиться.

Ей все равно.

Пусть бы только Венко скорее вернулся.

Широкая мужская ладонь легла на темные доски борта рядом с Велькой.

— Здравствуй, сестрица.

Яробран… который на самом деле Горибор.

— Здравствуй… братец, — Велька покосилась в сторону Любицы, но та теперь стояла поодаль, с мужем, его наставления слушала.

Княжич был нездоров, на клюку опирался, перекосившись, и шрамы на лице и руках у него появились новые.

— Поправляешься, Горибор Веренеич? — на раны его она посмотрела внимательней, чем на берег и на речную воду, тряхнула головой, словно сбрасывая не ко времени одолевшее наваждение.

Может, ей и все равно, но вот перед ней ее брат, и его лечить нужно, и силы у нее вроде как стало больше против прежнего. Значит, не так уж и все равно…

— Поправляюсь, Велеславна, — ясно улыбнулся княжич, блеснул ровными белыми зубами, — у нас род живучий.

— Ты меня сестрой зовешь. Почему, если я вам невеста вроде была?

— Ну, — он смутился, глаза опустил, — объяснил ведь тебе боярин наш, что не нам ты была невестой? Не сердись, — попросил, — причина есть, чтобы было так. Важная причина. Когда все узнаешь, не будешь сердиться.

— Хорошо, погожу сердиться, — пожала она плечами, — только ты меня ведь правильно сестрой зовешь. Сказали мне недавно, что у нас один дед, боярин рысий, значит, матушка моя твоей матери сестра.

— Вот так да! Дед Старх Каримыч матери твоей отец? — удивился, посерьезнел княжич. — И кто же тебе сказал? Твой отец нам не говорил…

— Может, сам не знал. Бабушка, видно, и от него многое таила. Она меня хотела от моей же крови спрятать, видишь, не получилось. А сказала мне огневка… знаешь про таких?

— Как же не знать. Значит, ты и впрямь в жар-птицу перерождалась? — покачал головой княжич, удивленно и как-то по-новому глядя на Вельку. — Слыхали мы, да верить трудно.

— Меня Касмет на краде сжег, а я жива. Можешь, конечно, и не верить…

— Верю-верю! — будто светлые огоньки зажглись в его глазах. — И для меня это радость, и дед обрадуется, сам приедет на тебя поглядеть или к себе в гости зазовет! От Озерска там два дня пути всего. Я помню, да, слышал, что была у деда жена огневуха, только давно и недолго.

— Он и Венко обрадуется?

— Куда денется! — рассмеялся княжич, накрыв ее руку своей ладонью. — И я с вами постараюсь навязаться, так что и мне он радоваться будет! Если князь-батюшка другое дело какое не сыщет! Хотя я вот, видишь, когда еще… — он кивком показал на свою клюку, оставил ее, обнял Вельку, — сестренка, значит…

И от его смеха, и от его короткого, именно что братского объятия потеплело в душе у Вельки. Вот и брат у нее есть, выходит, и дед. А думала, что в чужой край едет!

— Пока доедем, я тебя вылечу совсем, — пообещала она, с удовольствием ощутив, как от силы прихлынувшей, пока небольшой, закололо в пальцах, — наверное, смогу.

— Да разве ж я против?..

Тем временем уже поставили мачты, закрепы забили, паруса разворачивать стали, кормщики приказы кричали… и послышалось среди этого шума Вельке, что вроде как крылья большой птицы захлопали рядом, она удивленно оглянулась — что тут может быть за птица такая?

Не птица. Или уже не птица. Огневка Заринья. Стояла неподалеку от корабля, прямо на воде, и вода вокруг нее золотилась.

— Что там?.. — удивился княжич, глядя, куда и она.

Он ничего не видел.

А Велька уже позабыла, что княжич рядом, смотрела на Заринью.

— Не захотела мне сестрой быть? — покачала та головой, вроде и с упреком, и с грустью, но с грустью светлой, без злости. — Что ж, ладно, твой выбор, Аленьина внучка. Значит, у тебя дочка родится, так что запоминай наши семь имен: Жинья, Аленья, Заринья, Велья, Горинья, Суранья, Энья. Твоей дочке, значит, Гориньей быть. Другое имя и не пытайся давать, судьбу и кровь свою не обманешь. Как бы ты ее ни звала, а быть ей Гориньей, дочкой Вельи, поняла?

— Поняла! — ответила Велька.

А в памяти ее имена эти как выжгло сразу же: Жинья, Аленья, Заринья, Велья, Горинья, Суранья, Энья. Кажется, хоть когда повторила бы, не перепутав. Три имени ей родные, а остальные странными кажутся, непривычными, и не хочется дочкам такие давать…

— Чтобы жила твоя дочка, имя дай ей правильное, поняла?

— Поняла, — повторила Велька.

Хочется не хочется, а бабка Аленья тоже не посмела дочке и внучке другие, неположенные имена дать.

— А сыновья у меня будут ли?

— А как же, — кивнула огневка, — сначала сын, потом дочка, потом снова сын, а там и еще, может… Что нам до них? Пусть будут, а силу нашу кровную возьмет твоя дочка. Ну, счастья тебе, Велья, Аленьина внучка. Не прощаюсь, еще повидаемся.

— Спасибо тебе, — Велька поклонилась в пояс, а Заринья улыбнулась, рукой махнула и… прям с воды поднялась в небо огненная жар-птица и быстро исчезла.

Как не было ее.

— Ты чего это? — подбежала встревоженная Любица, и Горибор-Яробран смотрел с недоумением.

— Все хорошо, — сказала Велька, — огневка, моя прабабка, приходила, имя сказала, какое дочке надо дать. Еще сказала, что первым у меня будет сын.

— Так это весть очень хорошая! — обрадованно заметил княжич.

— Да уж, — согласилась Любица.

А подумала она, наверное, то же, что и княженка: вряд ли ее одарит батюшка Велеслав теми жемчугами за внука, рожденного от человека не княжеского рода, даже если и опередит она в этом деле сестру.

Ну и пусть.

Не увезет она с собой в неведомый город Озерск свое княжеское приданое?

Тоже мало печали. Больше одной шубы зараз не наденешь.

И еще мелькнула вдогонку мысль, что опять она, быть может, упустила возможность разузнать у Зариньи про все, что хотелось, — хоть и не огневка она больше, а все равно ведь огню не чужая. Но не вспомнилось вовремя. Да и сожаления не было: и Венко она обещала до времени не расспрашивать, чтобы все в свой срок узнать, и брат на причину ссылается. Не так и важно ее любопытство.

Только бы с Венко все хорошо было.

Тихо текла река, и дни бежали так же тихо, один за другим — первый, второй, третий… а там уже и не думалось, который следующий…

Для женщин — Вельки, Любицы и Малки, служившей им обеим, — на корме поставили шатер с перинами и подушками. Мужчинам, видно, такое баловство не полагалось, они, и княжич тоже, спали под открытым небом, расстилая на скамьях или прямо на палубе походные овчинные подстилки. Шатер — это хорошо, только в нем и можно было укрыться от множества глаз, корабль ведь место людное и невеликое, если на суше хоть на десяток шагов в сторону можно отойти, то на корабле всегда в толпе и деться некуда.

Ветер дул свежий, попутный, самый что ни на есть подходящий, надувал красные и полосатые паруса, и длинные весла чаще лежали без дела. Корабли бежали резво, словно им самим не терпелось добраться туда, где их ждали…

Княжича Велька сразу взялась лечить, как отплыли, не вдруг, а понемногу. С трудом, бывало, сдерживалась, потому что силы было через край, а вот умения недоставало. Заживить — это просто, а вот хромоту убрать, сухожилия разорванные, начавшие уже было срастаться, да не так, надорвать осторожно и снова срастить, и еще чтобы не пришлось Горибору от боли зубами скрипеть..

Терпению братнему только позавидовать следовало и порадоваться. Работа была эта для Вельки, как сложная вышивка для вышивальщицы, когда думать надо всякий раз, куда иглу воткнуть, какой стежок сделать, чтобы не потянуло полотно да не перекосило, да протяжки на изнанке красиво легли. Однако получалось. Распрямился Горибор и хромать почти перестал.

Присмотревшись, что Велька княжича почти вылечила, стали к ней подходить и другие корабельщики. Сначала к Любице с поклонами, к княжичу, позволения просили — не сразу уразумели, кто тут Велька и должна ли она перед кем отчет держать. Любица объясняла, что это-де ее князя меньшая дочь, и она в своей воле, лечить кого или не лечить, — удивлялись..

Княженкой ее не звали, звали кто боярыней, кто волхвой, кто красавицей, кто, шутя, сударыней, а кто-то — и вовсе матушкой. Красный, невдовий платок поверх стриженых волос, который заставляла повязывать Любица, без повоя и кики, и юное личико Вельки, которая казалась отчего-то теперь моложе и своих лет, и уж подавно сестриных, — все это сбивало с толку, непонятно было, кто же Велька такова и как с ней следует обращаться. В конце концов списали непонятки на чужие тут, вериложские обычаи. Велька никого не поправляла — кто знает, кем она вскоре окажется.

Удивительно, сколько не слишком заметных болячек нашлось у здоровых на вид людей! Ничего, справлялась потихоньку, это лучше, чем скучать да на берега смотреть.

К берегам иногда приставали, в местах, корабельщикам известных, свежей водой наполняли бочки, и дружина, сухим путем идущая, всякий раз оказывалась поблизости. А Велька, радуясь хоть малой возможности пройтись по твердой земле, от каждого шороха тревожно вздрагивала и оглядывалась, ожидая, что вот мелькнет в кустах мохнатая черная шкура.

Нет, не мелькала. Не возвращался Венко.

— Ты не тревожься, — как-то сказал ей брат, — он жив. У нас примета верная есть.

— Верная, говоришь? Какая же? — встрепенулась Велька.

— Вернее не бывает, — махнул рукой княжич и отошел.

Значит, не скажет.

Все четверо княжичей как раз собрались, вместе стояли, красивые, плечистые, ладные, и в который раз уже показалось Вельке, что представить среди них Венко можно было бы запросто. Как брата среди братьев. Но, ближе подойдя, вглядывалась она украдкой в их лица, ища черты Венко, и не находила.

Непонятно. Кажется, ни на кого из кариярских княжичей Венко особо не был похож. Ямочки на щеках, как у Горибора… бывшего Яробрана. Но мало ли у кого ямочки, разве это сходство?

Глаза… почти как у старшего, у Велемила, которого до сих пор еще все Горибором звали. Но если в дружине поискать, не у половины ли окажутся такие глаза?

Венко только на себя самого был похож, и ни с кем сравнить его Велька не могла.

Она стояла одна у самой воды, Любица ушла, Малка неподалеку присела на вымытую рекой корягу — одну княженку по-прежнему не оставляли, но и слишком трепетать за нее было уже вроде незачем.

— Все ли хорошо, Велеславна, все поздорову? — спросил тихо подошедший Яробран… который тут все еще Ириней.

— Да, княжич, хорошо. И тебе не хворать, — отозвалась она со спокойной улыбкой.

— А по имени назовешь… сестрица?

— Яробран Веренеич, — она глянула искоса, улыбнулась живее, — а тебе это имя куда как лучше подходит.

— Еще бы. Оно ведь мое. Своя шапка всегда лучше подходит, хоть чужая и краше. Да я и на свои шапки жаловаться не могу, — он тоже улыбался, и в глазах его были тепло и немного грусти. — Думал, для себя привезу тебя в Карияр, там узнаешь, как меня на самом деле надо звать, удивишься. А вышло… Жаль, что ты и моему деду не внучка. Была бы лучше мне сестрой, и тужить бы не о чем.

— А ты и не тужи, княжич. Скоро, должно быть, тоже свою судьбу найдешь. И точно ли я не внучка и твоему деду? Тут разобраться надо… — она лукаво улыбнулась.

— Разберемся, как же, — согласился княжич, засмеялся, — ведь и правда так может быть. Сестрица, значит — ладно, на том и порешим. Леля с Ладой сговорились надо мной пошутить, рассердил я их, видно.

Кивнула Велька и оглянулась, ощутив, что в бок будто кольнуло, — так и есть, опять Чаяна смотрит на них, издалека, но видно, что брови она изогнула горько, губы кривит, словно плакать собралась. Глянул туда и княжич, быстро отвернулся, нахмурился, во взгляде его одна темень только и осталась.

— А за него не волнуйся, — добавил, — жив он, примета есть.

— А какая? — опять спросила Велька, на ответ, впрочем, не рассчитывая.

— Верная, — ответил княжич так же, как до того брат, — до завтра. А завтра проплывем Плакун-камень, и… Но с ним все равно ничего не случится, — вот, выходит, этот немного больше сказал.

Велька за руку его поймала, не дала уйти.

— А что же, после Плакун-камня не будет верной ваша примета?

— Нет, не будет. Ну так что? Говорю же, вернется он! — сердито блеснул глазами княжич и руку вырвал.

Тем временем суета поднялась, челядинки забегали, Воевна появилась и повела Чаяну в лес, а за ними девки короб понесли — пути скоро конец, пришла пора возвращать невесту. Вернулась сестра из леса в другой одежде и пеленой покрытая. Больше она до Карияра, до обряда свадебного лица не откроет, и боярышней Белицей ее звать не будут, из леса пришла Чаяна Велеславна, вериложского князя Велеслава дочь. И когда опять поднялись все на корабли и продолжили путь, то корабль с рысью на носу гордо пошел впереди. Это правильно, он ведь вез в Карияр княжескую невесту.

Назавтра у большого плоского камня, прямо из воды торчащего, все корабли паруса убрали. Вот он, значит, тот самый Плакун-камень, Яробраном-Иринеем обещанный. Кормщики и бояре сошли на камень и огонь там зажгли из припасенных дров, и бочку меда в воду вылили, в дар речному духу, которого умилостивить непременно было надо, чтобы дальше плыть благополучно. Велька потом спросила у брата:

— А что разделяет этот камень? Земля разная по обе стороны от него или вода?

— Ты о чем это? — удивился тот.

— Ваша верная примета про Венко после камня уже не верная, говорят…

Смутился брат, усмехнулся:

— Говорят, да? И узнаешь ведь все ты, умудряешься как-то!

— Не принуждала никого, огнем не жгла…

— Земля исконная кариярская началась. Хоть мы уже второй день по Кариярью плывем, а исконная, которой чуры еще владели, — вот, только теперь…

— А Венко?..

— А он дома в шкуре не ходит, человеком живет. Так что жди. Скоро человеком к тебе явится.

— Вот хорошо-то, — вздохнула она радостно, — а я уж решила, что он… не каждый день человеком может быть, изредка только. А он… хорошо!

Покосился на нее брат, хмыкнул:

— Ты решила так, и все равно ему в жены хотела?

— Почему же нет? — Велька твердо посмотрела на него. — Другого мужа не хочу. Скажи мне вот что, прошу, он, случайно, вам никаким боком не родич? Может, батюшка ваш его признавать не захотел или еще что? — на всякий случай спросила, чтобы не думалось больше.

Опять хмыкнул брат, улыбаясь:

— И с чего ты это взяла, не пойму? Вот еще тоже…

Тут разговору был конец. Не о том Велька спрашивала, и при чем Плакун-камень и земля исконная к той неведомой примете, не поняла. Кое-что хорошее узнала, и на том спасибо. А про примету, выходит, тоже та самая княжья тайна?

Скоро река, по которой плыли, в другую реку впала, втрое многоводней и шире. Тут уж окончательно стало понятно, что хоть и продолжали кудрявиться лесом берега, а закончилась глушь, пошли места обжитые. На берегу теперь люди то и дело появлялись: рыбаки промышляли, бабы белье стирали, ребятишки купались, скот на водопой пригоняли. По обоим берегам видны теперь были веси, большие, за высокими околицами, на десятки, наверное, дворов. И городок сразу показался, на высоком берегу, с пристанью, с бревенчатыми стенами. Позже — еще один…

Люди высыпали на корабли княжеские посмотреть, руками махали.

Еще день — и вот он, долгожданный конец их пути. Стольный город Карияр.