ГЛАВА 24 · В Карияре

Большим оказался городом Карияр, шумным. Людей в нем жило много, поболе, должно быть, чем в Верилоге. Удивило это Вельку, ей-то казалось, что Карияр где-то в лесной глуши затерялся, куда ему до отцовского города!

Рассказала брату — он только рассмеялся…

Не у главных кариярских причалов, оказывается, стали корабли, а так, на окраине. И двор, куда проводили вериложцев, тоже на окраине был, как раз неподалеку, большой, просторный, во много теремов, со всеми службами, что только можно пожелать. Хозяйкой на дворе была красивая, статная боярыня в богатом повое, которая первая вышла гостям навстречу, из-за ее спины выглядывала экономка в темном платке, на галку похожая. Поклонилась боярыня, боярин Мирята ей так же ответил, потом попросту обнял, повернулся к Воевне, пояснил:

— Жена моя, Вышана Даревна. Люби и жалуй, матушка. И вы все, гости дорогие, как дома будьте, не взыщите, если что не так. Мой домишко, и слуги мои ныне ваши.

То есть это боярин Мирята у себя их принимал, не князь. Что ж, его «домишко» это позволял, княжеским хоромам в Верилоге он не уступал ничуть. И хоть не упускал случая боярин седины свои помянуть, а жена у него была молодая, чуть постарше Любицы, может быть.

— Она, Вышанка, тоже тебе сестра, нашего деда внучка, — тихо сказал Вельке брат, — она с рысьей кровью, он с лисьей, вот и гляди, каковы у нас сестричи…

Они позади стояли, могли видеть всех, а на них никто и не смотрел.

Велька улыбнулась. Боярин Мирята с лисьей кровью — а что, похоже. Нет, лицом на лиса он совсем не походил, но повадкой, взглядом, речами уклончивыми — лис он и есть лис. А сестра, племянники — это уже куча родни получается. И с Мирятой они, выходят, родня!

— Что же раньше не сказал? — упрекнула она брата.

Тот только заулыбался:

— Многое еще узнаешь…

Воевну и Чаяну, покрытую пеленой, с большим почтением проводили в главный терем, самый большой и высокий. Обо всем распорядившись, Вышана сама подошла к Горибору.

— Наконец-то тебя вижу, Горыня! Ты не ранен ли был? Нож твой потемнел у меня так, что не знала, как думать…

— Был ранен, сестрица, да выздоровел. Вот, она лечила, — показал он на Вельку, — ведунья она, волхва, огневуха.

— Надо же, — всплеснула руками боярыня, — ну, великое тебе спасибо, ведунья! За брата уже сердце изболелось. А ты не?.. Не себе ли он тебя добыл? — лукаво улыбнулась она, глянув на княженку оценивающе, как взыскательная старшая сестра.

— Не я, Венко ее себе добыл…

— Венко?! — изумление легло на лицо боярыни. — Ее, волхву? А как же?..

— Это Велья Велеславна, меньшая дочь князя Велеслава. А Венко… он ее себе в невесты вез, да не довез. Жена она ему теперь. Только об этом, сестрица, пока молчок. К тому же вот еще тебе новость: Велья сестра нам, тоже деда Старха внучка.

— Ох, ну удивил так удивил! — покачала головой Вышана, обняла Вельку. — Ну, сестрица, все, что пожелаешь, твое. А отчего же ты… так вот, в стороне? — она показала взглядом на главный терем, куда сама только что увела княжну и старшую боярыню с их челядинками.

— Долгий разговор, захочешь, потом расскажу, — пообещала Велька.

Но, видно, Горибор или сам Мирята в чем-то просветили Вышану, потому что она поселила Вельку и Любицу далеко от остальных, в одном из дальних теремов. Что ж, разницы никакой, и там горницы были светлые. Вот с Чаяной бы хоть словом перекинуться, а не позволяли…

Убраны терема были богато, и столы накрыты, и бани топились. Воевна была довольна — хорошо, когда так встречают, это и им всем уважение, и больше всего их князю. И все же не такого малость ждали…

— Пока моими гостями побудьте, — объяснял ей боярин Мирята, — не положено у нас невесту сразу на двор к жениху везти. Княжья усадьба от гавани с другой стороны. Завтра князь Вереней всех ждет, праздновать, пировать. А покуда у меня отдыхайте, в себя приходите.

— Отчего же нас князь сам не встретил? — недоумевала Воевна.

— Так, опять же, не положено, — разводил руками боярин, — будут вам завтра в его палатах и встреча, и все почести. Обычай у нас такой, матушка. Вас тут вроде и нет пока, а невесту жениху нынче к вечеру отдадите, будто тайком. Волхвы их огнем окрутят, а там все готово, что полагается, так что проснется утром краса ваша кариярской княжной.

Воевна качала головой, не слишком довольная, что обычаи здесь иные, что пируют здесь не перед тем, как невесту жениху отдать, а уже после, что не волей князя все будет делаться, а как бы само собой — это что же за обычай такой? Разве не отцу полагается и все решать, и ответ держать перед людьми и богами за то, что в его роду, в его доме случилось?

— Как же он, и не благословит?

— Благословит-благословит, матушка. Без его воли тут и птица никому шапку не замарает, ей-ей, не сомневайся. И не вытерпит он, приедет сегодня, повидаетесь, — доверительно обещал боярин, — все путем будет, матушка. А уж как завтра попируем — дома рассказывать станете, да вам не поверят.

— Как же. Не поверят! А то мы пиров не видали, — бурчала боярыня, на что боярин только посмеивался.

Что ж, оставалось со всем согласиться, в чужом дому своих порядков не заведешь.

Вельке Мирята улыбнулся, подмигнул. После, улучив момент, сказал тихонько, вздыхая:

— Эх, княженка, кто же знал, что такая незадача выйдет? И где шалопута этого только носит! Уж я не сомневался, что к свадьбе он явится. Всего и дел, трех волчар за загривок оттаскать. Но ничего, еще подождем малость. Ты не переживай.

Это о Венко боярин говорил. Видно, что и сам беспокоился. И было о чем, в первый раз не Венко «оттаскал» оборотней, а как раз наоборот вышло. Они ведь люди, и оружные, а Венко как раз нет…

— Да они ему на один зуб, Велеславна, — добавил боярин, которому очень хотелось Вельку утешить, — если с умом все делать. А если без ума, как тогда… меня, значит, надо об пень да в омут, за то, что дурака воспитал.

Утешил…

И в баню пришлось идти уже после всех.

— Не понимаю я! — вздыхала Любица, охаживая Вельку свежим, этим же утром нарезанным березовым веником, — как будто Воевна решила тебя вовсе князю не показывать! Так ведь нельзя, нехорошо.

— А что князю до меня за дело? Он меня сватать не посылал. Хотел сестру в невестки — и получил сестру.

— Отвезем тебя к батюшке, это конечно…

— Вряд ли, Любушка.

— Отвезем, и не возражай. Может, уже на будущий год замуж выйдешь.

— Ой ли? Коса вырасти не успеет! — смеялась Велька, запуская пальцы в короткие волосы.

— Обойдется и без косы! Главное — как объяснить, что людям сказать! А с этим батюшка твой справится, волхвы помогут…

Вельке про это уже и слушать надоело.

После бани жизнь показалась во сто крат краше и приятней.

Невесту тем временем готовили к вечерним обрядам. Только Вельки это опять не касалось, они с Любицей сели вышивать. Вышана, покончив с хозяйскими заботами, пришла посидеть да поговорить, детей привела, их у нее оказалось двое: мальчик лет семи и четырехлетняя дочка, оба на отца, боярина Миряту, похожие. Витула и Олица. Витулка скоро убежал, а дочка с матерью осталась, ей тоже дали холстинку и нитки с иголкой.

Разговорились. Видно было, что хотелось Вышане с Велькой наедине потолковать и расспросить, но, пока Любица тут была, отложили на потом. А посудачить двум боярыням и так было о чем.

— Краем глаза бы на невесту взглянуть, говорят, краше ее мало кто, — говорила Вышана, споро орудуя иголкой, — очень уж нашему князю вашу княжну за старшего сына хотелось, — и глянула искоса на Вельку, — но тут его власти нет.

— Так он не виноват. Это княгиня наша помешала. Погоди, так что же княжны нашей жених, Велемил, который он? Не старший княжич? И как это — у князя власти нет? — удивлялась Любица.

— Нет. Велемил-то старший княжич, да только жених вашей княжны — Ириней. Он князю Веренею братич, сын его старшего брата, прежнего князя. Князь им всем именами поменяться велел, чтобы вы не знали, который кто. Это затем… скажу только, что предсказанье об этом есть. Поэтому князья старших сыновей жениться не принуждают, советуют только — это можно. Но ничего. Вроде очень люба Ирше ваша княжна. Значит, будут они счастливы. Князь Вереней ему город шапочный обещал, который отец его ставил. И самому ставить город придется. Но будет он князем, будет своими городами править. Под старшим князем, конечно.

— Шапочный город — это как?..

— Ну как же?.. Княжью шапку надеть можно, только когда город свой построишь. Тогда ты и князь, пусть и у старшего под рукой. У вас не так?

— Нет. Чтобы обязательно город ставить — нет у нас такого обычая. Значит, он Ириней. Правильно тогда резы говорили, а мы не поняли ничего. И проклятье он на себе испытал, еще когда при отце жил? А потом схлынуло проклятье?

Вышана кивала, Любица удивлялась, Велька торопливо шила — она все это уже знала.

— …Княжичи наши? Велемил, которого вы Горибором звали, он первой княгини сын, — не спеша рассказывала Вышана, — Ярша, Яробран то есть, — его вы знали как Иринея. Он сын княгини Заледы, рысьего князя дочери, меня потом она и сосватала Миряте Веденичу. А Горыня… Горибор, его мать моей родная сестра. Ее князь Вереней вскоре после Заледы меньшицей взял. И мать княженки вашей, как я понимаю, тоже дочь деда нашего от другой жены…

Любица качала головой, видно, то ли пытаясь вникнуть, то ли решая, верить ли всему.

— А как у вас свадьбы играют? Что за обычай такой невесту будто тайком увозить?

— Как же тайком, когда родители и отпустили, и благословили? — удивлялась теперь уже Вышана. — Просто все, заберет ее Ирша, их волхва ждет, окрутит, а постель им уже постелили. Я там была, сама видела. В овине, на двенадцати снопах, на мешках с житом, на бочонках с медом, на семи перинах, одеяла там собольи, и на стрелы в стенах соболя повесили, а подушки жемчугом шиты — это к женскому здоровью… У вас иначе?

— Да, почитай, все так же!

— Только у вас, должно быть, знают, кому стелют, а у нас стелили вроде одному, а невеста разувать другого будет! — смеялась Вышана.

Тут как раз Вельку вниз позвали, взглянуть на больную ногу одному то ли кметю, то ли кому еще — корабельщики, должно быть, слух пустили, что есть тут искусная знахарка. Любица тоже работу отложила, пошла с ней.

Внизу, в клети, сидел на лавке мужчина средних лет, плечистый, мощный, как дуб, седой наполовину, одетый в простую, корой крашенную рубаху, но вряд ли простой кметь — десятник, может, или сотник. Не по одежде, по повадкам. Взгляд у него был тяжелый, властный, студеный, морщины исчертили высокий лоб. А пояс вот на нем был простой, из кожаного ремня, сотнику такой точно не полагается. Сапог уже незнакомец снял, штанину закатал. На княженку глянул вскользь, на Любицу — внимательней:

— Ты ведунья? Нога разболелась некстати, старая болячка, поможешь — не поскуплюсь.

Любица отрицательно качнула головой, показала на Вельку.

Незнакомец поморщился:

— Эта? А не слишком ли молода, чтобы в таких делах смыслить? Другой нету?

Вспыхнула Велька, к такому небрежению она не очень-то привыкла, особенно за последнее время.

— Может, и найдется, — ответила она спокойно, — велеть поискать?

Незнакомец посмотрел на нее исподлобья, долго, неторопливо. Кивнул:

— Ну, погляди ты, что ли. Хуже ведь не сделаешь?

Велька тронула Любицу за руку, взглядом попросила помалкивать. Подошла, осмотрела ногу. Ничего мудреного в болячке не было. Язва под коленом — это у старых кметей бывает, ноги им то и дело трудить и повреждать приходится. По молодости с рук сходит, а к старости аукается.

— Жила воспалилась, сейчас подлечу, затяну язву, и ходить без боли сможешь, — сказала она. — Наверное, за год раза два, а то и больше болеть начинает?

Незнакомец согласно кивнул.

— Подлечи, если не шутишь. А то вот свадьба на носу, плясать надо, и куда с такой ногой?

— Спляшешь, — пообещала Велька. — А со временем, если захочешь, вовсе тебя вылечу, не будет болеть нога. Но это не за один раз.

Силу позвала, потянула — та прилила, бери не хочу, огонек привычно затеплился между Велькиных пальцев. Кметь аж дернулся, отшатнулся, посмотрел с откровенной опаской.

— Огневуха, что ли? Ох, не люблю твою сестру!

Велька замерла, но огонек гасить не стала.

— Мне ни к чему твоя любовь, добрый человек. И какая тебе печаль, что я огневуха, если вылечу?

Он опять кивнул, дал себя уговорить:

— Ну, лечи. Поглядим.

И чего там глядеть? Велька не спеша рану огнем живительным очистила, прижгла. Не слишком это больно, но поначалу с непривычки люди пугаются, от огня ведь все живое сначала отпрянуть норовит. А этот — нет, как сказал «лечи», так больше и бровью не повел. Той бы мертвой воды теперь капельку, но и без нее неплохо получилось.

Закончила Велька, огонек погасила, пот со лба рукавом вытерла, спросила с улыбкой:

— Ну что, добрый человек? Не болит больше, сможешь плясать?

Тот ногой притопнул, кивнул доброжелательно.

— Не болит. Молодец, огневуха. Спасибо тебе. Ты… вот что: у меня пока поживешь. Как вылечишь, отпущу и награжу. Хотя зачем тебе куда-то уходить, у меня и останешься, не обижу. Будешь жить да радоваться.

Такого княженка не ожидала, выпрямилась, удивленно поглядела.

— Не пойду я к тебе, нельзя мне никак, — сказала, — ты лучше назовись, я попрошу боярина тебе весточку послать, сообщу, куда тебе прийти.

Кметь, кажется, очень удивился.

— Что?.. Ишь ты, выдумала, весточки мне слать. Да я тебя сей же час в погребе и запру, вот и говори потом, куда тебе никак нельзя…

Тут Велька тоже удивилась очень, даже и не сразу нашлась, что ответить. Называться не хотелось. И отчего-то до сих пор не приходилось ей таких неучтивых лечить, даже и слов для них приготовлено не было!

— Ну, разве что у тебя погребов много! — нашлась она. — Да и то, и погреба не будет, и как бы с ним заодно чего еще не сгорело. Да и сам ты, сдается мне, на вторую ногу тоже сразу охромеешь. Так что не шути так, добрый человек!

Угроза эта пустой не была. Не пробовала еще Велька такого, чтобы заставить человека обезножить на расстоянии от нее, но бабка Аленья умела…

Кметь уставился на нее так, словно это с ним печной горшок заговорил, насупился — тоже, видно, решал, что сказать. И вдруг, хлопнув себя по коленям, захохотал раскатисто. И тут заскочил в низкую дверь боярин Мирята, так и застыл на мгновенье и вдруг поклонился:

— Ну, здравствуй, княже! А мы тебя обыскались, не поймем, куда ты только деваться мог…

Велька отодвинулась, да так и замерла на месте, ни ушам, ни глазам своим не желая верить. И Любица тоже в изумлении за голову схватилась. Вот этот невежа, что сидит тут без сапога и с засученной штаниной, — кариярский князь Вереней?

Князь, не вставая, обнял подошедшего Миряту, похлопал его по плечу.

— Хорошо, боярин. Не все по мне, да ты не виноват, куда денешься, свою службу сослужил хорошо. Ты скажи мне, эту вот бедовку, где добыл нам на радость? Гостит она у тебя или еще как? Хочу к себе зазвать, да огрызается! — и показал на Вельку.

Вот вроде и бедовкой ни за что обругал, но злости в его голосе не было, напротив, смех и веселье.

Боярин виновато зыркнул на Вельку, нагнулся к уху князя и зашептал ему что-то. Долго шептал.

— Венко? Велья, Велеслава дочь?.. — проговорил князь, и с лица его изумление хоть ложкой можно было грести. — Не шутишь, боярин?.. Да как же ты?.. — Перевел князь дух, затылок пятерней почесал, продолжал: — И… как же? И где он сам, где его носит-то? Ты, боярин, того… куда смотрел? Ты… ну, боярин… э-э-э… а как же? А почему?.. — и кивнул на Вельку.

Может, Мирята князя и понял, опять что-то ему на ухо прошептал. Князь рукой махнул:

— В холодную паршивца… на две недели… обоих вас туда, бестолковых, — сунул ногу в сапог, глянул на прощание на Вельку и вышел из клети.

— Ты, княженка, не пугайся, не слушай, про холодную — это шутки все, — пояснил Вельке боярин, — шутит князюшка. Чтобы он позволил кому прохлаждаться две недели, хоть бы и в холодной, — да отродясь не было такого. Все хорошо будет, Велеславна…

Заглянула Вышана, узнать, все ли у них ладно. Когда ей рассказали, что случилось, она рассмеялась, руками всплеснула.

— Князь приехал? А мне почему не сказали?.. А огневых ведуний он и правда не любит, не обижайся. Но теперь-то к тебе хорошо станет относиться. Он давно ногой мается, никто до сих пор как следует лечить не мог, а у тебя вроде получилось? Видишь, по обычаю князю нельзя сегодня в дом к невесте приезжать, а не удержался он, сам захотел поглядеть, что да как. Пойду, насчет стола расстараться надо… — и убежала.

Велька с Любицей переглянулись в недоумении. Да, у них дома тоже свекор накануне свадьбы в дом к невесте не станет являться, все ведь уже готово, все сговорено, его дело молодых у себя на пороге встретить. То есть дом боярина Миряты сейчас вроде как невестин. Потому он и оделся просто, не по-княжески, и пришел тихо, не назвавшись. Что ж, хоть и не совсем те же у них свадебные обычаи, а суть у них одна.

— Он, должно быть, потому огневух не любит, что их род когда-то огневуха и прокляла, — пояснила Велька, — или даже Огневая Мать то была?.. А не любит их он напрасно. Если проклятье огневой силой сделано, то его только огневой силой и можно отменить. Если какая огневуха вдруг полюбит… — она улыбнулась, свое рысье обручье пальцами погладила.

Она вот полюбила, хоть и не князя. А за это обручье князь теперь, должно быть, никаких преград им с Венко чинить не станет.

— Ты молчи об этом! — замахала руками Любица. — А то вдруг не захочет он тебя обратно с нами отпустить! Думаешь, пригрозила, он и испугался? Управу на тебя не найдет, князь-то? Есть тут огневухи и кроме тебя! И посильнее найдутся.

Конечно, найдутся. Такие, которые силу свою уже до мелочей изучили, умелые, не то что вериложская княженка. А интересно, есть ли такие, что тоже жар-птицей летали и с другими девками-огневками в огне танцевали?..

— Не бойся, не скажу, — махнула рукой Велька.

— Пойдем наверх, Велеславна, — потянула ее Любица к лестнице, — отведу тебя, подождешь в горнице, я поспрашиваю, как нам быть, не выйти ли к столу. Не сидеть же нам век тут на задворках! Что за радость, на свадьбу явились по углам прятаться. Невеста-то точно за стол не выйдет, так что тебе и можно бы.

— Ты иди за стол, Любушка, если позовут! Потом мне расскажешь, — засмеялась Велька, — а то и тебя не пустят ни за здешний стол, ни на свадебный пир, потому что ты все со мной!

Могло и так случиться. Воевна, на молоке обжегшись, теперь и на холодную воду дуть станет до самого Верилога… в который, впрочем, Велька вовсе не собиралась возвращаться. Она теперь об Озерске все думала — какой он? Такая уж глушь? А жить они с Венко будут в тереме или в простой избе?

И изба сойдет, на первое время или даже долее, хотя, помнится что-то, Венко ей и терема обещал, потому как он богатый купец…

Только бы сам он скорее появился! Не хочется в плохое верить, а все равно тревожно…

— Неправильно это, — в сердцах воскликнула Любица, — пусть волхву из святилища позовут, она скажет, есть ли что на тебе! Пусть обряды справят. Но чтобы княжескую дочь на сестриной свадьбе к столам не пускать — это неправильно!

Боярыня Любица, сама молодая и по натуре не затворница, тоже, наверное, хотела веселиться на свадьбе, а не отсиживаться в дальнем углу.

— Ты иди, — повторила Велька, — мне потом расскажешь.

Вернулась боярыня не скоро, Велька узор на полотенце успела разметить и вышила чуть не половину.

— Засиделся князь, — объяснила Любица виновато. — Обо всем говорил, спрашивал про дорогу… наше житье-бытье. Про все спрашивал. С моим боярином говорил да с Воевной. Воевна велела только, чтобы о тебе ни слова… А я все ждала, что о тебе он спросит или скажет чего. Он ведь о тебе узнал! Нет, ни словечка. Почему?

Это и Вельке было интересно. Княженка она, и огневая волхва в придачу, и князю с больной ногой вроде помогла — так неужели ему, князю, не стало любопытно хоть что-то про нее узнать?

Это оттого, что она с Венко, и князю это известно? То есть и неинтересна она князю вовсе, раз она с Венко?..

Почему же так?..

— И еще, Велюшка… ты не огорчайся, — вздохнула Любица. — А решили наши старшие, что не надо тебе на свадьбе быть. Раз неведомо о тебе князю, то и рисковать незачем. Тебя ведь отпустили родители, платок княгинин на тебя надели. Князь Вереней-де, если узнает, права предъявить может, отдаст тебя за кого сам пожелает, пусть уж твой батюшка… Значит, завтра мы с тобой тут останемся. А там будет видно…

— Любушка, так ведь князь уже знает… ты не сказала?..

Любица покачала головой.

— Не сказала. Сдается мне, князь сам о тебе вспомнит, вот и поглядим, что будет, — она улыбнулась.

На том и порешили.

Когда Любица ушла ненадолго, Велька выглянула из горницы, подозвала первую попавшуюся сенную девку, спросила:

— Кто такой Венко, ты знаешь такого? Хоть кого? Скажи мне.

— Не знаю, боярыня, — мотнула девка головой и поторопилась убежать.

Тогда Велька спустилась по лестнице вниз, в клеть. Вон там, на лавке, сидел князь Вереней…

Пожилая челядинка скоблила мокрым песком широкий дощатый стол, старые доски светлели под ее тряпкой. Велька подошла.

— Не знаешь ли ты, случайно, Венко? Кто он таков, бывал ведь здесь?

— Не знаю такого, боярыня! Ничего не знаю, — баба отвернулась, нагнулась за очередной порцией песка, спохватилась, взглянула на княженку, — надобно тебе чего-нибудь, боярыня?

— Ничего. Спасибо тебе за ответ…

— Так не знаю я никакого Венко, боярыня! — поспешно и немного испуганно сказала баба уже ей вслед. — И со двора я ни ногой и никогошеньки не знаю!

Неправда это. И она, и девка соврали. И Вышана правды не говорит, даром что сестра, и челяди, должно быть, строго-настрого запретили. Это что-то да значит.

Как увозили Чаяну, Велька и Любица смотрели потихоньку, из окошка сеней, в которые пришли переходами из своего дальнего терема. Впрочем, не они одни прятались, все наблюдали за действом тайком, кто откуда. Солнце уже почти закатилось, небо полыхало багрянцем и золотом. Одна Воевна вышла с Чаяной, лицо которой было все так же закрыто, на крыльцо, и вложила ее бледную безжизненную руку в руку княжича Иринея и связала их руки вместе вышитым полотенцем. Что она при этом говорила княжичу и что он отвечал — слышно не было. Ириней посадил невесту в открытый возок, в котором уже сидела седая старуха с непокрытой головой — волхва. Он сам взял вожжи, и тройка чалых тонконогих коней вмиг умчала возок.

— Тут так полагается, — шепнула Вельке Любица.

А Велька впервые подумала, каково сестре приходилось последнее время, после того как Яробран ей обручье вернул. Она ведь воспитана так, чтобы достоинство не ронять, вида не показывать, если плохо, казаться всем гордой княжной, всем довольной. И обручье нелюбимому не сама она отдала, а ее задетая гордость. Да, согласилась она, но ведь никто больше из княжичей и не помышлял просить у нее обручье! Казалось отчего-то Вельке, что не сильно нравилась красавица-сестра остальным княжичам. Вот брату ее, Горибору, поначалу очень нравилась, наперебой с Иринеем за ней ухаживали, а после той истории с заклятьем как отвратило его. Видно, по-настоящему полюбил Чаяну Ириней. И он, казалось Вельке, хороший человек, значит, оценит его со временем Чаяна и будет счастлива…

И еще Вельке выпала радость, что пелену невестину на нее больше надевать не стали. Свободная она, что хочет делает, с кем хочет говорит… не невеста потому что больше. Верно, Горибор сказал Вышане — она Венко жена.

Не невеста…

— Помогите, Матушка Макошь и Лада Пресветлая, пошлите молодым счастье и благоденствие, — затараторила, воздев руки, рядом какая-то старуха, из боярских домашних.

— Помоги, Матушка Макошь… — отозвалась Любица.

Велька согласно наклонила голову, мысленно прося о том же.

А Чаяну ждут теперь последние обряды, благословение волхвы, сапоги Иринея, которые она с него снимет, и должно быть, монетки золотые найдет в них или еще что в подарок, и постель на снопах с жемчугом и соболями…

А завтра уже муж ее как молодую жену введет в княжеский терем, отцу покажет, княгине, всем.

Велька вспомнила хмурый взгляд князя и то, как он потом смеялся. Улыбнулась. Не таков он, этот князь, чтобы ласковые речи напоказ говорить, но Велька подумала, что она бы, пожалуй, поладила с таким свекром. Может быть, и Чаяна поладит, и все будет хорошо.

Наутро, не рано, прискакал посыльный с княжьего двора, прокричал, как по обычаю следовало, что-де просил князь кариярский Вереней Горятыч пожаловать невестину родню молодых встречать, вено требовать — князь-де готов честь-честью заплатить за ту голубку, что его сын-де изловил, не спросившись. И угощенья княжьего отведать, как же без него, — то есть на свадебный пир.

Тут же подали к крыльцу готовые уже, тройками запряженные возки. Воевна, нарядная, в шелках, в повое с цветными каменьями, грузно сошла с крыльца. Она уставшей казалась, под глазами легли густые тени, словно с бессонной ночи — может, так оно и было.

Около Вельки боярыня остановилась, улыбнулась ей:

— Не грусти, горлиночка, и не серчай. Попируем мы и на твоей свадьбе. Дай-то Макошь…

— Ничего, матушка, — сказала Велька, — а про воеводу нашего, про Горыныча, не слышно?

Покачала Воевна головой, рукой махнула:

— Ничего… Вот еще забота, где он, окаянный? Его дело вас беречь, с князем рядиться на свадьбе, как старшему, вместо вашего батюшки, а он здешних татей ловить взялся… — и знак Любице сделала, дескать, ушли бы вы с чужих глаз…

Хотя чужих глаз тут и не было почти, и боярин Мирята, и Вышана отбыли на княжий двор раньше.

— Пойдем, — Любица обняла Вельку за плечи, — у нас тоже дела найдутся.

Боярин Городей, муж Любицы, одетый в праздничный зеленый бархатный кафтан поверх шелковой рубахи, всем распоряжался — он-то как раз доволен был, что воевода от дел ушел, дал ему себя показать. Досадливо на жену поглядывал — ему бы с красивой и нарядной женой на пир явиться, а его Любице придется при княженке сидеть. Сундук с невестиными подарками на возок погрузили — всем этим по обычаю Чаяна перед пиром станет новую родню одаривать, и вено за невесту получать боярин будет. Суета, крики, и все же радостно всем было — кто же на свадьбе станет грустить!

Уведя Вельку, Любица ей сказала:

— Тебе наряд приготовить надо. Мой-то готов. Вот хоть чем, Велюшка, поручусь, что князь за нами пришлет… за тобой то есть.

— И с чего ты взяла? — уточнила Велька, хоть и не удивилась особо.

Пришлет за ними князь, не пришлет… так, серединка на половинку. Много о чем накануне передумала Велька, перед тем как уснуть, много словечек и недомолвок и княжичей, и боярина Миряты, и Вышаны в памяти перебрала, а все что-то не сходилось…

— Пойдем выберем… — потянула ее Любица за собой в клеть, где сундуки с обоза составили.

И, разглядев те сундуки, горестно воскликнула: на всех замки висели. И на тех, что с Велькиным приданым, и на других тоже. А где ключи — то знает только Воевна и, может, муж Любицы… У них не спросишь уже и не потребуешь — уехали.

— Как же быть?.. Ничего! У меня еще есть шелковая верхица, подошьем тебе… и на голову поищем… ничего, мое наденешь, пусть моему боярину будет совестно! — заявила, сверкая глазами, боярыня. — И зачем заперли?

— Не прислал пока за нами князь, — отмахнулась Велька.

Пока Любица суету затеяла, девок за работу посадила, радовалась, что вообще нашлось приличное, праздничное, что можно на княженку подогнать, Велька вышла на гульбище, склонилась над перильцами. Внизу где-то играли дети. Показалось Вельке, что она голос Витулки слышит, боярского сынка. Кричали о чем-то дети, спорили…

— А меня князь Ивень обещал к себе в Озерск забрать… — это Витулка кричал.

Вздрогнула Велька, прислушалась.

— А не отпустит тебя батюшка! — отвечал ему звонкий голосок.

— А вот и отпустит!

Князь Ивень, значит. В Озерск…

Велька, подхватив подол, чтобы не мешал, вихрем слетела по лестнице вниз, во двор, обошла терем…

Там колодец был, возле него дети и играли, и Витулка, и Олица, и другие детишки. Велька мимо боярских детей прошла, подхватила на руки какую-то девочку, беленькую, в полотняной рубашонке, со смешно торчащей косичкой, отнесла в сторону.

— А что же за князь такой, Ивень? — спросила.

— Ивень Веренеич, князь озерский, — сразу важно ответила малышка, — а ты, что ли, не знаешь? Он брата моего Пересеня в дружину к себе взял этим летом… А Витулу когда еще возьмет, хоть он и дядьки его сын… Зато Витула на мне жениться обещал.

— Это хорошо, — сказала Велька, опуская девочку на землю, — спасибо тебе. Беги играй…

Медленно пошла она к крыльцу, села на ступени.

Вот оно как. Не Венко, а Ивень Веренеич, князь озерский. А Озерск — не просто дальний городок в глуши с лешими, а шапочный город старшего княжеского сына. У него город — значит, он не княжич, а князь, пусть и младший под старшим. Он наследник Веренея. А проклятье… это, значит, и есть то самое проклятье, чтобы за границы своих земель в человеческом облике не выйти…

Невеселое проклятье у кариярских князей, неудобное очень. И они его скрывают. Это понятно, ни к чему про такую слабость чужим знать.

И Мирята, значит, дядька, воспитатель княжьего сына, он его на коня в три года посадил, как это по обычаю положено, и потом всему учил, присматривал…

То-то еще волхва Синява веселилась, на Вельку глядя! Про глушь с лешими насмешничала. Она отчего-то все сразу поняла! Знала, выходит! Волхвы многое знают… И другие не врали, говоря, что княжичей четверо. Тот, о ком спрашивалось, в этот счет не входил, он не княжич, он князь…

Но что же это такое, почему? Ладно Вышана, но ведь и Синява тогда не сказала Вельке, в чем дело. А княжичи на причину ссылаются важную…

Тут как раз шум, стук раздался от ворот, и во двор внесся запряженный тройкой открытый возок, мимо переднего терема, остановился неподалеку, из него Вышана выпрыгнула, подбежала к Вельке.

— Да что же ты, сестричка? Что с тобой случилось? Правда неможется тебе? Что болит?

— Со мной все хорошо…

— Да как же? — удивилась Вышана. — А боярыня ваша сказала… Почему ты не приехала? Быстрее собирайся, князь ждет, — схватила Вельку за руку, в терем потащила.

Услыхав про запертые наряды, только руками всплеснула, на приготовленную Любицей одежду и глядеть не стала и тут же побежала по терему, собирая челядь и распоряжаясь. Оглянуться не успели, как кругом уже девки бегали, короба тащили один за другим…

Вышана сама перебирала верхицы, все нарядные, одна другой богаче. Выбрала — из тяжелого шелка, цветом как золотистый жемчуг.

— Вот, погляди, как тебе пойдет… Из моего приданого, и не надевала еще. Дарю тебе, будет память, в чем впервые на княжий пир явилась. Укоротить только… Вы слушайте, что было, — не переставая хлопотать, принялась она рассказывать, — собрались все, ждали-ждали, князь уж послал спросить, не передумали молодые нынче утром вставать? Оказывается, недосмотрели, повой приготовленный молодой не по нраву пришелся. Пока другой сладили…

Пришли наконец молодые. Ирша жену на руки взял, в терем занес… А тебе и повой ушить надо, сестрица. Веселинка, ушей на палец! — сунула она повой в руки девке. — И кокошник бы такой, чтоб жемчугов поболе… во-от… Гляди, Любица, хорош? Ты не отберешь ли пока рясны под кокошник, чтобы и жемчужная была нить, и стеклянная, и еще из зеленцов мелких, там есть, в ларчике, поищи…

Молодая боярыня, немного растерянная из-за такого напора и суеты, исполняла веленья хозяйки, кивала, оценивающе поглядывая на княженку, копалась в ларце, полном украшений с самоцветами, как в сорном горохе, отбирая нужное…

— Слушайте дальше! — продолжала Вышана. — Суть да дело, пока молодых встретили, да все приветные слова сказали — дело небыстрое, вено принесли, сундук с подарками открыли, — и заметил князь, что меньшой сестры нет. Позвал моего боярина… тот к боярыне вашей старшей кинулся, она говорит, что занемогла княженка. Ну, мой Мирята Веденич сразу сказал, что тут лукавство какое-то. Князь уже мне велел отправляться да узнать, что с тобой, а тут такое случилось… Боярин ваш, как оказалось, старший… явился, с ближними своими, да сразу на крыльцо, да в палату, и князю кланяется…

— Горыныч, воевода наш? Надо же! — не удержалась Любица.

— Да… и суда, значит, просит. Дескать, воры тут у нас, татя покрывали, который княженку похитил и честь порушил ее и князя Велеслава. Боярыня ваша сомлела, второй боярин растерялся, и сказать ему нечего — они, видно, такого тоже не ждали. Да и все так идолами и встали, не поймут ничего. А боярин ваш продолжает, что он-де просит суда нашего князя над ворами-кариярцами, а того татя он поймал и просит позволенья в Верилог его везти, на суд Велеслава отдать…

Любица тихо ахнула.

— Поймал?.. — Велька повернулась к Вышане, не желая ушам своим верить.

Горыныч поймал Венко?.. Может, все-таки не его, другого кого?..

— Тут только мой боярин что-то и понял, — продолжала Вышана, — нашептал он что-то князю на ухо, тот сразу и спрашивает, не все ли татю ребра переломали? Старший ваш и сказал, что урона татю не было, потому что того сразу заклятыми путами обмотали, у него-де такие есть, тот и проспал все время, пока везли. А взяли его уже неподалеку от Карияра, и он еще сказать успел, что-де княжий человек, чтоб к князю его доставили… Вереней и велел доставить его не медля к нему, и чтобы я тебя привезла сей же час…

Любица только головой качала, она поняла далеко не все.

— Да что же тогда мы тут возимся, зачем? — встрепенулась Велька. — Зачем меня наряжать? Едем скорее, это ведь боярин Венко поймал, это его он татем считает! Только его он в лицо видел…

— Тихо, — прикрикнула Вышана, — успеется, куда торопиться? Ничего теперь Венко не сделают. И без нас ничего интересного не случится. А ты должна быть одета как должно.

— А интересного ты ждешь?.. — схватила Велька Вышану за руку. — Чего же?

Она чуть не сказала Вышане, что недавно узнала про Венко, да удержалась. Зачем-то ведь нужна скрытность эта, тайна? Ради чего их столько времени морочили? Вот сейчас она и посмотрит, что будет. А Вышана… что Вышана, она делает, что князь велит и ее муж. Она, может быть, тут же князя предупредит…

— Что-что… — на миг смутилась жена Миряты. — Серьги вот выбери, какие хочешь? — видя, что Вельке не до серег, сама взяла из ларчика подходящие, жемчужные, с капельками искристых камушков, сама Вельке их в уши вдела. — Хороша ты, сестричка. Кому бы ни досталась… А обручье это сняла бы, простое слишком, — показала на обручье с рысями, — другое возьми…

Велька решительно покачала головой, закрыв ладонью заветное обручье.

— Особое какое, что ли? — верно поняла Вышана. — Ладно, рукавом прикрой. Ты готова ли уже, боярыня?

Любица была готова. Оказывается, успевала она и Вельке помогать, и сама приодеться. Осталось спуститься, ног под собой не чуя, да в возок сесть, а кучер с козел и не слезал, и ворота распахнутые стояли — сразу понеслась тройка.

Приехали на княжий двор, сразу к красному крыльцу. Тут Вышана, Вельке в руку вцепившись, торопиться ей не дала, поднялись они по дубовым ступеням не спеша, лебедушками.

— Ты не тревожься, — шепнула боярыня, — тебе-то все будет, что только пожелаешь…

Зашли они в просторную палату с расписными стенами, с престолом княжеским в дальнем конце, с лавками вдоль стен, бархатом крытыми. Веренея увидели сразу, он лицом к ним стоял. Теперь князь одет был в парадное, в красный шелк и черный бархат, все шитое золотом и шелком. Рядом с ним, по правую руку — его княгиня, должно быть. Заледа, Яробрана матушка. Красивая…

На Вельку князь поначалу взглянул, как тогда, в клети, тяжело и студено.

Велька заметалась взглядом по палате… Справа от князя Ириней с Чаяной стояли, там же — Мирята, Воевна, боярин Городей и все княжичи, другие ближние князя — дальше, вдоль стен. Людно было в палате. А левее… там она увидела воеводу Горыныча, десятников его — их Велька в лицо узнала, а меж ними — Венко.

Оглянулся он, и взгляды их встретились, огоньком горячим мелькнула у него в глазах радость… и он отвернулся, больше на Вельку не смотрел. А у нее сердечко застучало — как будто бегом бежала от Мирятиного двора до княжьего.

Вышана ее вперед подтолкнула, шепча что-то — слов было Вельке и не разобрать, только сердце свое слышала. Прошли они через всю палату, перед князем остановились, поклонились. Князь кивнул, рукой махнул:

— Ступайте, боярыни, вы свое дело сделали.

Вышана с Любицей отошли, одна Велька осталась перед князем. Не удержалась, через плечо глянула на Венко опять — он теперь в пол смотрел, на нее глаз не поднял. И тут только заметила княженка, что на нем старая, небеленая рубаха, штаны не лучше, а сапог нет вовсе. И лицо разбито, под глазом синяк. Его, Венко, Горыныч изловил, как татя, сюда привез и доставил к князю. А князь, выходит, решил, что это ничего, не зазорно, чтобы его старший сын в таком виде и без сапог перед его гостями тут стоял?.. Непонятно.

Князюшка в какую-то игру поиграть затеялся? Или на самом деле нехорошее что?..

В плохое верить не хотелось, но поневоле тревожно стало.

Горыныч суда просил, но какой тут суд, за что? Ошибка случилась, и князю это известно. Или?..

Задышала Велька глубже, и сила потянулась, закололо в пальцах. Ненужная сила, но с ней спокойнее стало. А старая волхва, возле престола сидящая на скамеечке и словно спавшая, вдруг глаза открыла и на Вельку посмотрела. Силу почуяла?..

— Ну, здравствуй, Велеславна, — сказал князь, — ты здорова ли? А то дошла до нас весть, что неладно с тобой?

— Все ладно, княже, — ответила Велька.

— Я рад, — князь кивнул, — а теперь надо с тобой решить. Приехала ты сюда, чтобы моему сыну женой быть, а ведь не решено еще, кому из них! Ну, Горибор, как оказалось, в мужья тебе не годится. А двое вот годятся, погляди, — и показал на Велемила и Яробрана, они разом шагнули и стали рядом, против Вельки, — а обручье твое вот, возьми. Боярин ваш спас его, мне отдал. Теперь сама решай, кому отдашь, — и протянул ей девичье обручье, ее, то самое.

— Брагодарю, княже… — Велька обручье взяла, надела на руку.

Боярин обручье добыл или все же Венко?

Велемил ей улыбнулся, Яробран в пол уставился. Оглянулась она на Венко — тот вовсе отвернулся.

— Выбирай, душа моя, — сказал князь. — Старший княжич Велемил Веренеич, второй княжич Яробран Веренеич. На кого сейчас укажешь, с тем и будешь.

Чудно…

Опять Велька не спеша огляделась. Воевна стояла, волнуясь, руки к груди прижав. Сестра, Чаяна, губы кусала, и глаза у нее блестели… Обидно ей? Оттого, что ей не сказали: «На кого укажешь, с тем и будешь…»

Вышана… застыла вся, смотрит, ждет, волнуется. Боярин Мирята… аж вперед подался. У княгини Заледы в глазах был интерес… любопытство даже.

— Выбирай, княженка, раз князь велит! — подал голос Горыныч. — Да подумай о своем батюшке, что бы он тебе присоветовал.

— Да-да, и о батюшке подумай, — кивнул князь. — О чести отцовской, о чурах в первый черед думать и надобно.

И показалось, что не по-настоящему он это говорил, не от сердца, а словно байку сказывал.

— Погоди, княже, — сказала Велька, — ты разве не заметил, что я не девкой сюда пришла? — и коснулась рукой своего повоя. — Есть у меня суженый, только один. Ни к чему мне больше выбирать, спасибо за честь.

— Ты о нем, что ли? — князь показал на Венко. — Забудь. Сама погляди, ну какой он тебе суженый? Тебе, дочери Велеслава? Нет, душа моя. Отец тебя мне в невестки отдал, вот и выбирай из моих сыновей, Велемила и Яробрана.

— Какой-такой суженый? — взревел Горыныч. — Этот поганый тать? Я, пока жив, свою княженку так позорить не позволю!

Выискивая в кариярских лесах следы оборотней, выспрашивая что можно и потратив на это немало времени, воевода был горд, что татя, хотя бы одного, все же поймал, но ему пока и в дурном сне не случалось подумать о пленнике как о суженом княженки. Воевна, которая от Вельки знала, что причина к тому есть, не удивилась, лишь прижала руки к груди, словно ей тяжко было дышать.

— Ты погоди, боярин, не шуми зря, — одернул его князь и сделал знак, по которому часть его ближних стала перемещаться к расстроенному вериложскому воеводе.

— Так вот, — князь, о чудо, улыбнулся Вельке, — от этого тебе надо отказаться и не думать больше, — он пренебрежительно махнул рукой в сторону Венко. — Все, что случилось, Богам Светлым было угодно, вон, волхва подтвердит! А ты, княженка, погляди еще на моих сыновей и скажи, наконец…

А улыбка-то у них с Венко одинаковая.

Да что происходит?..

Или она детские речи не так поняла, и Венко — все же не Ивень? Или — чего хочет князь?

Пожалела уже княженка, что сразу не поговорила с Вышаной, не доверилась…

— А он от меня уже отказался, княже? — спросила она.

— Нет. Я никогда от тебя не откажусь, — сразу негромко ответил Венко.

— Вот и все, значит, — улыбнулась Велька радостно, — только он мне муж, другого не нужно. А княжичам твоим пусть лучше меня жены достанутся…

Опять Горыныч взревел гневно и кулаки могучие сжал, но тут его как раз за руки схватили и на лавку усадили, и людей его оттеснили подальше…

— Княже, княже, батюшка! — закричала вдруг Чаяна. — Не будет такого! Позволь мне с младшей сестрой с глазу на глаз поговорить. Я вразумлю ее, сделает она как должно, будет тебе послушной!

— Тебя, невестушка, кто спрашивал? — недовольно шевельнув бровью, заметил Вереней. — Хотя… ну, ступайте, поговорите.

— Нет, княже! — воскликнула Велька. — Не надо…

Отчего-то разговора с сестрой сейчас она хотела не больше, чем этой странной беседы с князем на виду у всего двора. Хотя почти дословно знала, что готовилась сказать ей Чаяна.

— Княже, не шути больше над нами, — взмолилась Велька, — я ведь знаю про озерского князя Ивеня Веренеича. Случайно… слышала, что дети говорили у колодца…

— Вот как, значит? Знаешь?.. — князь, у которого уже и морщины большей частью разгладились, опять нахмурился.

А Венко… он быстро подошел, позади встал, обнял Вельку за плечи, сжал.

— Все, люба моя, — шепнул. — А громче сказал: — Все, батюшка, довольно. Не судьба, значит. Ничего. Не захотели боги, чтобы на этот раз предсказанье исполнилось. А жену я себе выбрал, и другую тоже мне не надобно.

Вздохнул князь.

— Что ж. Так и быть. Благословляю вас, дети мои, Ивень Веренеич и Велья Велеславна. Жизни вам долгой и детишек побольше нам на радость.

И княгиня, улыбаясь, то же следом за мужем повторила.

Поклонились они князю с княгиней низко, как полагается. А смотрел он на них по-прежнему сердито.

Хотя… не на них ведь он сердился, тут другая причина какая-то…

Шум поднялся в палате, словно все разом выдохнули и заговорили. Вериложцы вот… те не выдохнули, так и стояли, с мест не двигаясь, будто ни глазам, ни ушам не веря: князь ведь благословил их княженку жить-поживать и детей наживать с каким-то странным босоногим парнем, которого их же воевода поймал как татя и силой сюда доставил, на княжий суд? Если это не бесчестье, то какое же оно, бесчестье, тогда?..

— Позволь, княже, тебя подарком одарить, — сказала Велька, — а то ведь не принесли сюда мои подарки. Хочу тебя хоть малость порадовать, отчего-то ты огорчен… — на княгиню она посмотрела виновато, потому что не по обряду это, но что же делать…

И Вереней, и Венко разом глянули на нее удивленно. Князь шагнул ближе. А Велька сдернула с руки рысье обручье, с поклоном подала.

— Это, княже, видишь ли, обручье особое, — сказала она тихо. — Я ведь огневкой была — может, ты слышал. Жар-птицей полетала немного. И там, в Нави или еще где… волшбу я творила с огневками, и они мне помогали, чтобы проклятье ваше снять. Совсем снять его никак нельзя, но это обручье его отменяет… тому, у кого оно на руке.

Взял Вереней рысье обручье, молчал. Лицо у него стало такое, словно тяжелым чем-то по голове князюшку ударили. Но точно не сердитое, нет. А Венко плечи Велькины сжал крепче, почти до боли.

— Вот так, значит, — пробормотал князь, — исполнилось все же… Спасибо, старшая невестушка, угодила, — и вдруг взгляд его веселым стал, шальным. — А кто сказал тебе, в чем проклятье? Откуда узнала?

— Я не знала. Этого и не нужно было знать для волшбы, княже.

— Вот как? Огневки, говоришь, тебе помогали, — князь улыбнулся, протянул обручье Венко, — на вот, сын, поезжай, проверь, какова обнова.

— Сжалься, батюшка, — вздохнул Венко. — Я много дней по лесам шатался. Последнюю ночь связанный в какой-то клети на жухлой соломе провел. По Велюшке моей вот соскучился. Хочу, чтобы и мою свадьбу сегодня пировали. Разве успею обернуться до утра хотя бы, если поеду? Раньше, позже чуть — какая разница?

— И то верно, — рассмеялся князь, обручье себе на руку надел, — тогда я поношу пока, сам и испытаю. Отдам ему потом, как же, — он хитро взглянул на Вельку, — помню я, что вторую ногу надобно мне беречь. Ты вот что, может, сведешь ему синяки-то с лица? — это он тихо совсем сказал, подмигнув. — Чтобы на пиру побитый не сидел. Наверное, сумеешь? Да, вено где там за княгиню молодую? — крикнул. — Несите!

Внесли большой сундук, поставили перед Воевной и Городеем, рядом с тем сундуком, что за Чаяну дали. Поклонился теперь сам князь. Сказал:

— Вот, боярин и боярыня, передайте от нас вено князю вашему Велеславу за его вторую дочь. Скажите от меня Велеславу: сокрушаюсь я, что мало даю. Если по справедливости платить, чтобы было мне не совестно, так у меня столько и нет. И рубаху последнюю добавлю — все одно будет мало, так что пусть простит.

— За кого же, княже, ты нашу меньшую Велеславну берешь? — спросила слабым голосом Воевна.

— А за старшего моего сына и наследника, озерского князя Ивеня Веренеича.

Это все Велька уже вдогонку услышала, когда Венко, обнимая, выводил ее из палаты.

По узкой лесенке они поднялись в горницу, и тут уж Венко сгреб ее в объятья и поцеловал.

— Ну вот, теперь уж ты моя, — шепнул он, — говорил тебе, что с князем договоримся, перечить мне он не станет, — и глаза его смеялись.

Снова стал было целовать, но Велька его оттолкнула, внезапно рассердившись, даже кулаками по груди ударила.

— Хоть расскажи мне теперь, что это все было? И зачем?

— Как, не поняла ты? — он удивился. — Предсказанье было прадеду еще, что проклятье может снять княгиня, которую муж будет любить больше жизни, и она выберет его всему вопреки, чтобы он хуже всех казался, а она все равно…

Она услышала: любить больше жизни…

— Как бы ты мне хуже всех показался? — удивилась. — Если ты мне люб?

Венко опять ее к себе прижал.

— Велюшка моя… да я, как впервые тебя увидал… а ты меня все за ухом норовила почесать! — Он рассмеялся, в лицо ей заглянул. — Не сердишься на меня? Простила за обман? Видишь, я никак не мог тебе правду сказать, и клятва не давала, и надежда, опять же, вдруг ты той самой и окажешься. Хоть и смутная надежда.

— Что же, каждую княжескую невесту у вас так испытывали? — недоумевала Велька.

— Почти. И везут их издалека, и выбирают их женихи сами, по своей воле. А уж они их… не всегда. Всякое было. Я ведь боялся, Велюшка, что и ты вдруг старших послушаешь, о чести отцовской вспомнишь, о долге своем.

— А если бы?..

— Тогда ты одному из братьев бы досталась, а что было у нас с тобой, об этом бы и не вспоминал никто. Мне бы отец велел другую искать — вдруг бы с той больше повезло. Только вот… я решил уже, что отца не послушаю. Не отдам тебя никому из братьев. Так что была бы потеха еще хлеще, как стал бы я, босоногий, с отцом пререкаться. Так что спасибо тебе, умница ты моя… А пока дай тебя еще поцелую, пока никто не явился мешать… Сегодня ведь, как назло, день такой, ни на малость нас одних не оставят, до вечера на людях будем… А мне ты какую радость подарила, теперь смогу ходить куда хочу, и человеком оставаться! Мне ведь так хотелось бы просто оборотнем стать, они личину меняют, когда пожелают, а я и того не мог…

Поцелуи его, поначалу ласковые, все более жадными становились и горячими, Велька растворялась в них, вот немного, и закружит ее и понесет…

Ох, и зачем на ней этот убор драгоценный, звенящий, снять его совсем…

Как не с ними все это случилось. Со стороны взглянуть — то ли кощуна, то ли байка. Казалось даже, что дух переведешь — и опять что-то переменится. Страшно стало, а ну как Венко уйдет сейчас, и опять другое случится, им вовсе не нужное…

Боярин Мирята сунулся в горницу, отвернулся, закашлялся. Раньше бы Велька смутилась.

Да она и теперь смутилась, но перед тем с досадой глянула на несносного боярина.

— Прости, княженка… княгинюшка то есть, — вздохнул боярин, — княже мой, не обессудь, а не тем ты занят. В баню ступай, со вчера еще горячая. Оденешься пристойно. Повеселили людей, и будет. Накинь вот пока, — он держал в руках ворох одежды и сапоги.

— Делся бы ты куда ненадолго, Веденич? — попросил Венко. — И впрямь ненадолго, а?

— Да разве я не понимаю? — сказал боярин виновато. — Дело молодое. Но не тот час теперь. Отпусти его, княгиня. Теперь уж никуда не денется, — он кинул принесенное на лавку и, не сдержавшись, сказал с досадой: — Ты как попался-то этому дубинушке вериложскому? Как угораздило?

Горыныч ему давно не нравился.

Венко оправдываться не стал, только рукой махнул, сплоховал, дескать, чего говорить. А Велька представила, что ему на границе пришлось обличье менять, и одежду добывать где-то — красть, наверное. И как он оказался в человечьем обличье без всего, даже без завалящего ножа, а назваться и помощи просить нельзя — мало кто из кариярцев знает, в чем суть княжьего проклятья…

Невеселое проклятье у здешних князей. Она его чуть легче сделала, да не сняла. Останется с ее Венко та напасть. Им обоим теперь жить с этим.

Зато они теперь вместе будут. Хорошо-то как…

— Пойдем уж, Ивень Веренеич, — торопил боярин, — за столы скоро, весь город, почитай, поздравлять вас будет да медами угощаться, до потемок бы управиться…

— Погоди, Веденич. А ты сядь, — Велька толкнула Венко к лавке, — синяки уберу.

Собрала силу, привычно уже зажгла меж пальцев огонечек, гладила его по щекам, и таяли, исчезали бордовые пятна и царапины. В глаза Венко смотрела, в ясные, серые с прозеленью, ни у кого раньше таких не видала. Тот улыбался, морщился чуть, как от щекотки.

— Вытерпеть бы этот свадебный пир, княгиня моя. И ведь деться некуда, — шепнул он ей, вставая. — Обручье-то отдай, — вспомнил, — я его заслужил, у Касмета отобрал. То пока батюшке, а девичье твое лишь мне положено.

Мелькнула мысль, что она так и не спросила, как там вышло с Касметом. Может, после. Впрочем, об одном она и так догадалась, в голосе Венко ответ услышала, в его глазах увидела, нет больше на свете ни Касмета, ни его родичей. Только так и могло быть. Никто теперь не помянет, что была жена озерского князя замужем за оборотнем из рода Сараватов…

Сняла Велька обручье, надела на руку мужа.

— Вот, — сказала она, — навсегда. И если какая-нибудь озерница на тебя хоть посмотрит…

— Ты о чем это?.. — уточнил Венко, глянул весело, исподлобья, и поцеловал ее в висок, легонько совсем, незаметно от боярина. — Эх, съел бы тебя… вкусная ты… — шепнул, улыбаясь.

Боярин смотрел в угол и пыхтел, недовольный задержкой.

— Ничего… — Велька рассмеялась. — Навсегда, говорю.

Вот именно так — случилось что случилось, и навсегда.