Глава 14. Первая часть марлезонского балету

На новом месте, куда притащил его новый друг Серега, Кощея приняли очень тепло.

Даже радушно, чего с ним не происходило вот уже добрую тысячу лет.

И кто знает, виноват ли в этом был молодецкий вид его распрекрасный, или венец золотой на темных кудрях, или габбановые штаны, а может, пригоршня золотых, которые Кощей, разрушая стереотипы о скупце, чахнущем над златом, щедро сыпанул в подставленные руки добрых молодцев на входе. Да только вой и гром поднялся вокруг такой, будто сразу дюжина лягушонок в коробчонках спешила посмотреть на этот аттракцион невиданной щедрости.

Но привередливому и настороженному Кощею, обжегшемуся на шоу трансвеститов, отчего-то вдруг показалось, что не Василисы Прекрасные окружили его, а земля разверзлась у него под ногами в белых носочках, и все чертовки, вся нечисть повыскакивала оттуда, из разлома, пыхая перегарищем, чтобы приложить свою ручку к кощееву золоту. Чертовки скалились белыми зубами обворожительно и фальшиво, заглядывали в глаза кощеевы своими огромными, бездонными, как море-окиян глазами, и казалось, еще немного — и они вытрясут из Кощея не только все золото, но и старческую черствую душу из юного мягкого тела.

— А кто это у нас такой богатенький Бурати-и-ино? — ворковали красавицы, игриво пощелкивая по кощееву длинному носу и повиснув на его плеча на манер мантии из горностаев. Только из баб.

— Вы меня с кем-то путаете! — слишком поспешно и слишком испуганно выкрикнул нервничающий Кощей, и прекрасные ведьмы заходились в сатанинском хохоте, хитро перемигиваясь.

«Наивный олигаршонок, — говорили их горящие, как адово пламя, глаза. — Выращенный где-то на экологически чистых берегах Бали. Неиспорченный. Дикий, к рукам не приученный. Необъезженный и необузданный. Надо брать!»

— А кто у нас па-а-апа, — тянули ведьмы, коих Кощей стряхивал со своих плеч десятками, как Акелла диких псов джунглей. Этим нехитрым вопросом девицы пытались убить сразу двух зайцев: нащупать родословную и примерно прикинуть свое будущее место в Форбсе.

— Папа у нас Трепет! — рычал Кощей, уже слегка зверея.

— Трепет, трепет, трепет, — расходящимися кругом волнами помчалось по залу, словно перестук по заповедному лесу.

Трепетом, Страхом или по-простому, всем понятно — Утюгом, — в кругах чаровниц иногда называли толстого, низенького и прижимистого богатея полукриминального происхождения. Он здорово смахивал на директора консерватории, приодетый в замшевый пиджачок, галстук-бабочку и широкие, как знамя коммунизма, штаны. Вечно позитивный, румяный и сохранивший остатки кудрей вокруг блестящей биллиардной лысины, он почесывал крохотного пучеглазого вибротерьера*, трясущегося от злости на его руках, и благостно всем улыбался.

Сходства между ним, мягким, толстым и розовым, и Кощеем, длинным, худым и бледным, стремилось к абсолютному нулю, как в космосе, но отчего-то девицы приняли слова кощеевы как правду, и очень такому родству обрадовались. Главным образом оттого, что врать насчет Утюга было чистым самоубийством. Значит, родство было настоящим. А Утюг, поговаривают, был очень, очень богат, даже у его старого вибротерьера были золотые зубки.

Что уж говорить о сыне.

— Ой, какой хороший ма-а-альчик, — соблазнительно, словно коварные Сирены вокруг Одиссея, запели чертовки. — Кто бы мог подумать, что у такого серьезного папы есть такой миленький и хорошенький сы-ы-ын…

Круг хищниц сужался.

Однако с Кощеем был верный друг — трансвестит Серега. Особо жадных и откровенно страшных чертовок он прогнал, позволив оставаться рядом с Кощеем только самым ярким и самым красивым, и резво выхлопотал для Кощея отдельный кабинет с мягким диваном и столом, заставленным кушаньями заморскими побогаче, чем у скатерти-самобранки в меню.

Красавицы, унюхав золото, пестрою толпою ринулись вслед за Кощеем, чем немало поразили его в самое сердце, но вовсе не стрелами Амура. Как-то это все было сильно не по древне-русски. Настолько не по древне-русски, что Кощею, сыплющему золото как зернышки — курочкам, на миг показалось, что девицы превратились в заморских чудо-юдо рыб пираний, или даже в акул, и хищно кружат, норовя вот-вот вцепиться в дающую руку неестественно-белыми зубами.

Кощею стало страшно. Таких женщин он не видел ни разу, и к такой массированной атаке был не готов. Хотелось плакать и на ручки. Он поджал ножки в белых носочках повыше, на диван, и кинул горсточку золотишка подальше, за двери, чтобы толпа крикливых, как чайки, красавиц, держалась от него на расстоянии. Верный друг Серега, изловчившись, захлопнул за ними дверь и подмигнул побледневшему Кощею.

— Не понравились девчонки, что ли? — спросил он весело.

Кощей отчаянно замотал головой.

Раньше он любил дарить подарки девушкам. Наряжать их по вкусу своему — в багряные шелка, в черный бархат, в алый атлас. Показывать редкие черные перлы, горстями сыпать к ногам похищенной яхонты и изумруды. Девицам это тоже нравилось; но они скромно краснели, стыдливо отводили взор и Ваньку сваво, суженого, на блестящие побрякушки менять твердо отказывались.

Словно свет, играющий в гранях, поблескивал интерес в глазках похищенных девиц. Сахарные уста, отведать которых Кощею так и не довелось, складывались в хитроватую улыбочку меж румяных пышных щечек. Подарки и цацки были стратегическим приемом по привлечению внимания. Заставить обиженную фактом похищения девицу глянуть в его сторону. Но никак не способом очаровать…

Теперь же — Кощей с горечью это осознал, — никому он был не нужен. Ни одна из чудо-юдо рыб пираний не хотела его, да и вообще никого. Яркие горящие глаза, кроваво-красные губы, белоснежные улыбки — это все было словно огоньки на болоте, чтоб завлечь его, как Ваньку-дурака, в трясину и обобрать до нитки. Богатства его несметные манили красивых девиц. Впервые в жизни Кощей испытал сиюминутное острое желание припасть на сундучок с золотом грудью и хоть немного почахнуть, лишь бы только эти пестро разукрашенные, словно жар-птицы, алчные девицы от него отстали.

— Эти рыбки питаются золотом, — усмехнулся трансвестит Серега, увидев сложную гамму чувств отразившихся на кощеевом побледневшем лице. — Губки, сиськи, попы… все ж денег стоит, все дорогое, силиконовое, по высшему разряду.

— А как же узнать, — вскричал перепуганный Кощей, — какая тут верна будет мне?!

Трансвестит Серега только плечами пожал.

— А никак. Бери любую. Тут, Костян, как на войне — поймал одну такую красавицу, обозначил ей круг обязанностей, и корми золотом. И она будет с тобой, пока запасы не кончатся. А как обнищаешь — упорхнет к другому. Вон блондинка больно хороша. Так и льнет, так и льнет! Бери, не сомневайся!

— Да как же взясть-то, — удивился Кощей. — А вдруг не понравится. А может, она девственницей до меня-то была, то жизнь всю ей переломаю.

— Угу, — посмеиваясь, ответил Серега. — Девственница. На левое ухо.

Кощею это не понравилось. Совсем не этого он ждал от потенциальных невест. Простое древнерусское счастье с улыбкой меж пухлых щечек манило его. А не это вот все.

— Какой-то ты, друг Костя, нервный, — слегка разочарованно произнес он. — И про Утюга наврал… зачем? Утюг больно вранья не любит. Набежит, голову оторвет… или покалечит, или убьет насмерть, в асфальт закатает и памятник поставит — «от любящего папы».

Речи эти зело не понравились Кощею Трепетовичу. Нахмурил он брови свои соболиные. Не впервой ему было воевать, не впервой силой надобное забирать. Не впервой с нечистью и войском страшным встречаться. Не с девками красными — с упырями да оборотнями драться. Это дело привычное, на это Кощей согласен был.

— Это мы посмотрим еще, — грозно хрипнул он как старый ржавый таз под прессом, — кто кого закатает!

Трансвестит Серега уважительно примолк, понимающе кивая головой. А Кощей твердо решил взять ситуацию в свои руки, не стесняясь. На случай и волю судьбы уповать было глупо. И потому, прочистив горло, как певец перед арией, поправив галстучек, Кощей Трепетович решительно раскрыл пинком двери своего кабинета и вышел к люду русскому.

А люд русский уж больно волновался, как море-окиян. Главным образом оттого, что обман Кощеев вскрылся, и Утюг, словно тать в ночи, бросил недоеденные соленые грузди под водочку и прилетел посмотреть на заезжего добра молодца, кто родством с ним похваляется, да деньгами сорит, словно сейф ломанул.

И встал Утюг, грозен, толст и полупьян, супротив бледного рыцаря печального образа Кощея. Лицом приплюснутым Утюг походил на французского бульдога — так же загадочен и мил, с коротким сопящим носом и отвисшими щеками. Но в душе он был чистый бультерьер с хваткой челюсти в пару атмосфер. Вслед за ним, как пара поджарых доберманов, стояли двое из ларца, одинаковы с лица. Кощей сразу понял, что эти двое, с непроницаемыми лицами и головами-репками, все за Утюга делать будут. И закатывать — тоже.

«Ясно теперь, чего люд его боится», — насмешливо подумал Кощей, ощущая знакомые и родные злодейские флюиды. Ситуация складывалась привычная и обыденная. И вовсе таки ж не страшная.

— Я Утюг, — прохрипел Утюг, недобро разглядывая Кощея. — Ты, штоль, врешь тут, собака сутулая, сыном моим называешься?

— Много чести тебе, паршивый пес, — высокомерно процедил сквозь зубы Кощей, — чтобы я тебя родственником называл, да отцом привечал. Моего отца, чай, Трепетом кликали, а не Бобиком, и не Шариком. Катись откуда пришел, пока цел. Не то на одну ладонь посажу, другой прихлопну — мокренькое место от тебя останется.

Это была серьезная заявка на передел сфер влияния, и Утюг порядком струхнул, присев на своих коротеньких ножах. Корона на голове Кощей как бы намекала на очень многое, и Утюгу, бывалому бойцу, ссориться непонятно с кем не хотелось. Но и свой имидж поруганный было отчаянно жаль.

— Ты кто такой есть, молокосос?! — прохрипел уязвленный в самую душу Утюг низким горловым голосом, который будто б зарождался в его рокочущем перевариваемой жратвой брюхе и вырывался не изо рта, который казался растянутой под тяжестью жирных щек узкой щелью, а из широких ноздрей. — Тебе чего надобно тут?

— Девицу мне надобно, — зло ответил Кощей Трепетович, испепеляя противника взглядом огненным. — Жениться надумал я, вот и выбираю по вкусу себе девку тут. Ясно тебе?

Утюг фыркнул своим плоским носом, как купающийся бегемот, картинно развел пухлыми ручками, как конферансье, приглашающий насладиться следующим номером. Вибротерьер в его пухлой ладони разразился захлебывающимся лаем.

— Вы слыхали!? — высоким хрипящим голосом, словно бронхитный поросенок, пропищал Утюг. — Нет, вы слыхали!? Какой-то самозванец явился сюда, прикрываясь моим добрым именем, чтоб что-то тут себе выбрать!..

Люд русский разразился нервным разнокалиберным хохотом, не зная, как политически верно реагировать на происходящее. С одной стороны, Утюг — это сила, опыт, авторитет, а с другой стороны Кощей — это молодость, напор и твердая валюта девятьсот девяносто девятой пробы…

Утюг обернул свое плоское породистое лицо шоу-класса* к Кощею, и его веселые маленькие глазки многозначительно налились кровью.

— Что ты тут выбрать собрался, — рыкнул Утюг, небрежно откидывая полу своего концертного пиджачка и вытягивая черный и опасный пистолет на свет божий. — Тут все моё…

Очень неуважительно Утюг ткнул опасным черным пистолетом Кощею под нос, для чего ему даже пришлось привстать на цыпочки, пыхтя от натуги. Кощей на пистолет карие очи задумчиво скосил, недобро усмехнулся, чуть наклонился и… с хрустом откусил направленное на него хищное дуло.

Люд добрый ахнул, в ужасе схлынув, как покоренная волна. Утюг словно окаменел, глядя, как его пистолет, словно плитка шоколада, с хрустом и скрежетом исчезает по кусочку в пасти Кощеевой. А тот, увлекшись лакомством железным, по одному разжал жирные пальчики Утюга на рукояти и с присвистом втянул в рот пули из магазина, одну за другой. Впрочем, тот и сам отпустил, опасаясь, как бы палец ему Кощей не откусил, и в ужасе отер руку о жирное пузо, наблюдая за странным фокусом.

— Было ваше, — грубо сказал Кощей, проглатывая последние пули, — стало наше. Понятно?

— Взять его! — нервно заверещал Утюг, маша в сторону Кощея жирными ручками. Двое из ларца уверенно шагнули вперед, не меняя выражения каменных невозмутимых лиц. И пистолетов у них было два — и всякие фокусы со своим оружием они проделывать не разрешили бы. Хладнокровно и прицельно, как в тире, под заинтересованный визг девиц и бой посуды, в два ствола расстреляли они Кощея, изрешетили тело его белое.

Но Кощей действительно был Бессмертным. Пули от него, визжа, с искрой, хаотично рикошетили по всему помещению, пугая верещащий народ. А вот проглоченные, наверное, плохо переваривались, потому что Кощей их небрежно отрыгнул и прицельно выплюнул каждому из ларца в коленную чашечку. Повергнув войско супротивное, Кощей небрежно губы отер, да железными пальцами злобно щелбана промеж глаз Утюгу зарядил, отчего Утюг сделался вдвое короче и вдвое толще.

— По-моему теперь все будет, — негромко, но злодейски заявил Кощей, угадывая лучшее место на возвышении — с накрытым богато столиком, с самым мягким диваном, — и вальяжно направляясь к нему. — Ну-ка, которые незамужние девки, встаньте по правую руку! Выбирать буду… а то черт знает что такое развели.

Усевшись, Кощей сразу ощутил себя еще привычнее — как на троне. Подползший коленопреклоненный Утюг довершил привычную Кощею атмосферу всеобщего угнетенного уныния.

— Так, значит, красавицы, — металлическим скрежещущим голосом злодея, мрачно рассматривая притихших пираний, заявил Кощей, небрежно почесывая вострыми ногтями лысину замершего в раболепном поклоне лысину Утюга. — По обычаю проведу отбор я, назначу вам задания выполнить. И которая из вас лучше справится, та и будет моей суженой. Возражения, пожелания, жалобы, дополнения не принимаются.

Пираньи, которые до того и дышать боялись, оживленно зашептались, радостно переглядываясь. С братанами, паханами и королями всех мастей им иметь дело не впервой было. Приходилось и замуж за них выходить. Отчего бы не выйти еще разок? Тем более, что претендент был властный, суровый, сильный и смелый, хозяин положения, мечта мазохистки. И при деньгах. «Бить, конечно, будет, — думали претендентки, оценивая сурового Кощея, восседающего в кресле как на троне, — но и на Мальдивы свозит, без вариантов».

— А прям женишься-женишь? — подала неуверенный боязливый голосок одна из претенденток. (3303c)

— Слово мое верное, железное, — мрачно рыкнул Кощей. — Женюсь. На той, что с заданиями со всеми справится. Неволить буду да в клетке золотой томить вечно.

*вибротерьер — маленькая собачка любой породы из терьеров, трясущаяся от злости

*шоу-класс — породистое животное, имеющее право участвовать в выставках