Глава 13. В полночь Золушки преващаются в тыкву

Гнала компания конкретно и с единственной целью: Марьванну привести в порядок и нарядить, а затем догнать неверного Кощея и поразить его в самое сердце стрелой Амура, или сковородкой в темечко — смотря что доходчивей объяснит ему положение вещей и покажет истинные ценности.

Но вот закавыка: уже пряча свои транспортные средства в полыни за трансформаторной будкой близ своего дома, понадежнее привязав вороного красавца-Генку в самом густом бурьяне, Марьванна вдруг сообразила, что переодеваться-то ей не во что. То есть, конечно, у нее полным-полно было нарядов, но все они — и черные длинные юбки, и блузки с шикарными бантами на груди, — все они были из разряда «зачехли на даче бабушкин шкаф на зиму» и «мода для крупного педагога с сорокалетним стажем».

Помолодев и похорошев лицом, Марьванна избавилась и от балласта в виде пятого гордого размера груди и могучей, как у мамонта, талии. Так что надень она свой знаменитый, как у Леопольда, бант — он повис бы сиротливо у нее где-то в районе пупка, словно пропеллер у Карлсона, надевшего штаны задом наперед. Юбка не удержалась бы вовсе, даже если б ее натянуть до подмышек. Смех, да и только.

Да и туфельки на постройневших ногах хлябали, как калоши.

А в планы Марьванны не входило, чтоб Кощей помер от смеха глядя на ее юбку в подмышках. Совсем не входило.

Это означало лишь одно: Золушка вдруг осталась без тыквы на полпути к цели.

Бежать выбирать по модным магазинам? Марьванна здорово приуныла, понимая, что ее скромной пенсии вряд ли хватит на прикид светской львицы и на дальнейшее существование. Перешивать леопольдовы банты? Но шила Марьванна еще хуже, чем варила зелья. Ситуация была патовая.

— Ты вот что, Маняш, — разглядывая ее взгрустнувшее, слегка чумазое после драки к «Голубой устрице» и перевоплощения лицо, сказал кот. — Иди домой и того… причешись, что ли. А я тебе платье раздобуду. Буду твоей феей крестной. Крестным котом. Крестным котцом. Да.

- А ты сможешь? — засомневалась Марьванна. Кот надул щеки, закатил глаза и обиделся.

— А то! — воскликнул он. — Да я!.. Не сомневайся! Только сначала это, Маняш… Надо перо посадить, пока не потеряли. Срочно.

Таясь и пригибаясь, ползком, по кустам и маскируясь лопухами, компания в составе Марьванны, Кацмана, кота, Горынышны и клубка пробралась под окна, в многострадальные георгины.

Кацман, сморщив ослиное рыло, брезгливо поколупал мать сыру землю изящным копытцем на предмет вырыть ямку. Но копытце у нежного Кацмана было намного меньше, чем голова у Тихонова, и дело шло туго. Кот, трагически прикрыв глаза лапой, неодобрительно покачал головой, глядя, как брезгливый Кацман по песчинке выбирает мусор и окурки, а потом присоединился к нему, роя исступленно, как в пластмассовом лотке по большой нужде.

У кота вышло лучше. Ямка увеличилась настолько, что все содержимое тихоновской балаклавы поместилось там, и, судя по тихому, но несмолкающему древнерусскому хору, маленькое, почти незаметное перо было где-то там, среди желудей и листьев. Кот тщательно, выпустив когти, зарыл драгоценное перо и потоптался для верности, уплотняя землю над саженцем. Дворник, занятый поливом цветов, эти телодвижения в качающихся зарослях заметил и решил, что малолетки курят, спрятавшись в зарослях, а потому в воспитательных целях и ради предотвращения пожару дал туда струю из шланга, словно очередь из пулемета по партизанам. Компания прыснула в разные стороны. Громко орал возмущенный мокрый Кацман.

Жестко заскрипели прорастающие дубы-колдуны из Заповедной чащи, словно великан, высвобождающий деревянные корявые плечи из вздувшейся и лопнувшей черным пузырем земли. Дворник сел на асфальт на жопу, сжимая поливочный шланг с видом убийцы и не прекращая поливать прорезавшегося монстра. Древнерусский хор тоже прорезался; видно его не было, но из земляного раскрошенного разлома явственно неслось безумное «сла-а-а-ав…» и лезли толстыми змеями корни.

Дубов проросло много, около десятка. Сначала они смотрели друг на друга изумленно и отчасти враждебно, как смотрят на конкурентов, явно удивляясь тому, куда их занесло. А потом, решив, что делить им нечего, они быстренько образовали дубосоюз, и, покрепче обняв корнями предоставленную им землю и оградив от невзгод обалдевшие от такого внезапного соседства уцелевшие георгины, стволами переплелись в один могучий и единый, встопорщившийся множеством ветвей, на которых поспешно разворачивались листья и зрели маленькие желуди. Словно веревочная лестница, словно локоны Рапунцель, из кроны свесилась тонкая злая цепь, приковывая внимание всех охотников района до цветных металлов. Кот, глядя на все это, вдруг остро захотел пойти налево.

Древнерусский хор, безумно вопящий где-то посередине сплетения дубовых стволов, поднатуживаясь и вытаращив налитые кровью глаза, рос медленнее. Но, судя по доносящимися древнерусским славящим воплям из-под дубовой коры, он был на полпути к созреванию.

— Маняша, Маняша, поспеши! — разволновался кот, приложив волосатое ухо к с треском растущему дубу и слыша отдельные шутки и прибаутки хора, коими означался гаснущий след растущего пера. — Я быстро за платьем и потом покараулю тут. Кажись, перо где-то наверху прорастет, ты все равно не достанешь! Я полезу. Потом.

— Но…

— Никаких «но»!

В голове кота крутилась ненавязчивая мелодия типа «Миссия невыполнима». Змеишна Горынышна, взобравшаяся ему на голову, распластавшая свои крылья по его мохнатым щекам и впившаяся в уши, трехглавым шлемом села как влитая. Денег кот не имел, да у него и карманов-то не было, а это означало одно: по своему котовому обыкновению, помогающему ему влипать во всякие авантюры, он решил нужное просто украсть.

— Позаимствовать на время, — рыкнул он брутальнее, чем Бонд ноль ноль семь, озвучивая собственные грешные мысли. Умостив свою тушку меж горбами Кацмана, кот выпустил на задних лапах когти и так чиркнул ими по круглым бокам несчастного танцовщика бурлеска, что тот взревел громче мотора Харлея Девидсона, и стартанул с заносом, оставляя на асфальте черные следы от копыт.

Ветер бил в мужественное лицо охотника на удачу, перебирая его усы. Кацман, ревя, набирал хорошую скорость. Горынышна прожигала огненным взором пространство, рассматривая всеми тремя головами затененные летней зеленью балконы района, по которому мчался очумевший Харлей Кацман. Клубок молча наматывал на ус новые маршруты.

Кот отверг гламурные предложения Горынышны, средней голове которой понравились розовые стиранные пижамные штаны, трепещущие на веревке близ детской площадки. Сразу отмел маленькое черное платье, добычу левой головы, главным образом оттого, что маленьким оно было из-за декольте чуть не до пупа и высокого разреза сзади — до стратегически важных отверстий.

А вот правая голова не была бы правой, если б не делала все правильно. Она оглядывала окрестности почти не шевелясь и не дергая кота по пустякам, не отвлекаясь на блестящие брошки, короткие юбки и радостные кислотные розовые цвета. Но когда в поле ее зрения попало то, что нужно, она дернула кота за ухо, а тот, в свою очередь, потянул за уши Харлея Кацмана, плавно заворачивая его в чужой двор.

На балконе, под жестяной крышей, в нежной тени березки сушилось шелковое голубое платье выпускницы, стиранное по поводу знакомства с шампанским. Горынышна отсканировала его лазерно поблескивающим глазом, и ее устроило все: и цвет, и размер, и длина. Девушка, облаченная в это платье, должна была выглядеть в меру целомудренно и свежо.

Кот притормозил Кацмана под старым кленом, в молодой поросли у его могучего ствола. Заезженный Харлей, у которого по жизни были справка и освобождение, Харлей, в жизни своей не бегавший так быстро на такие большие дистанции, громко хлебал кислород и раскаивался, что вместо этого всего не пошел в армию. Группа захвата молчком переместилась на спину кота, и тот пополз вверх по коре, словно тать в ночи.

Тонкие березкины ветки, многократно воспетые в народном творчестве, издевательски трепетали близ балкона, лаская мутные стекла в разводах от дождя нежной зеленой листвой. До вожделенной цели было буквально лапой подать. Но стоило откормленному коту ступить на них, как они печально прогибались, грустно роняя вцепившегося в зелень агента ноль ноль семь вниз головой, и жильцы квартиры этажом ниже имели счастье видеть его удивленное лицо в своем окне. Опробовав три самых крепких ветки, кот дал задний ход, свою затею бросил, но от плана не отказался.

Горынышна не умела летать, хотя была рождена частично именно для этого. Крепко перемотав ее поперек туловища нитями клубка, кот, сидя в крепкой развилке дерева, зловеще раскрутил ее над головой. Бесстрашная Горынышна крепко сжала все свои зубы и зажмурила глаза, справляясь с приступами головокружения и тошноты, как космонавт в центрифуге. Когда скорость вращения была так велика, что кот легко вывел бы Горынышну на околоземную орбиту, агент ноль ноль семь великолепным броском отправил ее в полет на нужный балкон, минуя коварные гнущиеся ветки.

— Выдохни, выдохни! — успел крикнуть он. Горынышна, в полете тянущая жадные лапы к голубому шелку, пыхнула пламенем и на вздохе надежно впилась в нежный шелк всеми тремя пастями. Повреждения были минимальны — все равно, что иголками накололи. Переведя дух, бесстрашная Горынышна вцепилась в платье лапами, обвила его хвостом и понадежнее куснула в пуговицу — на всякий случай.

Суровый кот, кратко кивнул головой, потянул нить, которая, как известно, была сделана в Китае, и хоть и была маркирована, как чистая шерсть, на самом деле оказалась синтетической, резина резиной. Горынышну неумолимо потянуло назад, платье нехотя сползало с веревки. Нить растянулась под уверенными лапами кота… а затем с громким «м-м-м-бяум!» сдернула похитительницу вместе с добычей с веревки и швырнула ее в агента ноль ноль семь, сбив его этим снарядом с развилки.

Но это были уже мелочи.

Наспех оглядев добычу, кот и компания возликовали, ибо труды их были не напрасны. Это было именно то, что нужно! А значит, можно было порадовать Марьванну.

Кацман, меланхолично жующий кленовые сладкие листья, завелся и зарычал безо всякого принуждения, только лишь ощутив на своей горбатой спине тяжелую тушку кота, а в своих ушах — его когти. Клубок поспешно и молча сматывался. Горынышна, сидящая на горбе Кацмана за спиной кота, деловито паковала добычу.

— Погнали, — хриплым брутальным голосом сказал агент ноль ноль кот.

Жижа впервые в жизни проснулась от того, что ее зверски мучила жажда и так же зверски трещало то место, которое Жижа перед сном назначила быть головой. Это называлось абстинентным синдромом, и Жижа никак не могла понять и вспомнить, отчего она находится в неизвестном ей месте, в компании с лешим, зашитая в вонючую шкуру барсука, спящая на полу, в обнимку с не менее вонючей собакой. Раскаяние тотчас впилось в нежную душу Жижи своими острыми зубами.

— Ы-ы-ы-ы, — стонала страдающая Жижа, еле ворочаясь нетрезвым телом и высвобождаясь из жаркой шкуры.

Зеленый Андрюха, поросший поганками, мхом, спелой морошкой и молоденькой елочкой, прекрасным лесным натюрмортом храпел на столе, сладко причмокивая и навалившись на свою работу грудью. Напротив него, в гостевом кресле, изумленно тараща стеклянные круглые глаза, сидел смастеренный нетрезвым таксидермистом упоротый лис с неловко пристроенной пустой рюмкой в лапе. Судя по его потрясенному виду, он в жизни не видывал таких алкашей, как Андрюха. В отличие от барсука, тягу к выпивке не имел, не одобрял и не разделял и осуждал. Но молча.

Жиже все это было чуждо, дико, непонятно и непамятно. Место, назначенное головой, мерзко кружилось. Хотелось на свежий воздух. Поэтому Жижа, тихо стеная, проползла к окну и распахнула плотные темные шторы. Жестокий солнечный свет больно резанул глаза стонущей Жижи. Жижа зажмурилась и отвернулась, страдая. Легкий порыв летнего ветерка скользнул по Жиже в том месте, где была наиболее повышена концентрация страданий, и Жижа застонала еще громче, теперь уже от наслаждения. Вместе с этим порывом донеслась тихая, но торжествующая песня, исполняемая хором, и Жижа, все еще страдая, напряглась.

— Сла-а-а-а!.. — вопили хористы, ликуя. Перо проросло и теперь чудными золотыми цветами разворачивалось где-то в темной кроне дуба. Довольные хористы водили огненные хороводы по лепесткам, ожидая, когда их чудо-цветы раскроются. Вот тогда можно будет грянуть во всю мощь легких…

— Ы-ы-ы-ы! — тихо прошептала счастливая Жижа, пуская ностальгическую слезу и изо всех жижьих сил дергая неподдающуюся раму, чтобы вырваться на свободу.

За все нетрезвое вчерашнее, которое она не помнила, Жиже было невероятно стыдно. Жестокий, грязный и порочный реальный мир своей мерзостью коснулся невинной злодейки Жижи и смешал ее с грязью — с сотнями тысяч серых, безликих алкашей, которые выпивают без меры и потом стыдно себя ведут. Можно было б убить соблазнителя и свидетеля грехопадения Жижи — Андрюху, — но как вытравить собственную память?! Жижа, ото всей своей юной, чувствительной души все это хотела забыть, исправить и смыть факт пьянки из своей биографии. Жижа хотела стать совершенно другим человеком, достойным членом общества, и без страха и стыда смотреть в свое жижье светлое будущее.

А потому цветы, выросшие из жароптицева пера, она восприняла как чудо, посланное ей в миг отчаяния свыше.

— Ы-ы-ы, — с чистой надеждой в голосе выла Жижа, вываливаясь из окна, прилипая к стене дома и ползя, как зачарованная, в сторону непонятно откуда взявшегося дуба. — Ы-ы-ы-ы!!!

Ее тоскливые завывания, полные стыда и раскаяния, разносились по улице, словно тревожные и отчаянные позывные затонувшей подводной лодки, а потому не могли быть не услышаны. С треском распахнулась балконная дверь, и на балкон, в цветы, волоча бесполезный шнур, выскочил кот — в фартучке, с утюгом в одной лапе и с Горынышной, которой он этот утюг разогревал, в другой. Пахнуло нагретой тканью и недорогим стиральным порошком.

— А ну, пошла вон! Вон пошла! — отбросив утюг, зашипел на Жижу отчаянный кот, морща нос и сверкая злыми глазами, сообразив, куда карабкается это зеленое чудовище, пахнущее перегаром, плесенью и пылищей.

Но Жижа его не слышала. Или не хотела слышать, видя во всем мире только свою вожделенную цель. Она зловеще ползла, облизываясь и нетрезво мыча, глядя только на золотые цветы в кроне дуба, и кот от страха взбледнул, понимая, что если не он, то никто. Проклятущая Жижа, мающаяся похмельем, сожрет волшебные цветы, и все старания честной компании будут напрасны. А кот, несмотря ни на что, Жижу здорово побаивался. Если она устряпала так ни в чем неповинную Колесничиху, то что же сделает с ним, с котом, выйди он на бой честный?!

— Вон пошла! Вон!

Жижа неумолимо, как старость, ползла, готовая уже зеленой лепешкой шлепнуться в ветви дуба. До заветных цветов ей оставалось совсем ничего, и кот решился. Отчаянной лапой он сорвал с себя кружевной фартучек, выпустил Горынышну, и, нецензурно рыкнув, словно десантируемый ВДВ-шник, бесстрашно спрыгнул на ветви дуба, встав между Жижей и цветами.

Ветер теребил волосы на затылке бесстрашно кота. Хор за его спиной вякал неуверенно и боязливо. До их древнерусских голов дошло, что зеленая нежить может как-то изощренно и извращенно надругаться над их древнерусской красотой, и потому хору очень хотелось, чтобы геройский кот отстоял их древнерусские жизни и право петь песни, не относящиеся к жанру шансон. Кто-то один, не справившись с нервным напряжением, предательски заголосил «Владимирский централ», но его быстро загасили. Паникер дал петуха и смолк. Кот зловеще шевельнул усами.

— Это не твое! — проревел он, вцепляясь всеми лапами в дубовую зелень. Страдающая Жижа не ответила. Она максимально напряглась, думая, какую бы пакость сделать коту, чтобы отвлечь его и, пока он будет справляться с трудностями, достать цветы. — Ты не пройдешь!

Коварная Жижа встала во весь рост. Сквозь нее бледным бело-зеленым пятном просвечивало солнце, ветер оставлял на жижистом теле плохо разглаживаемую рябь. Вытянув вперед жижистую зеленую руку, Жижа воспроизвела наглый самоуверенный приглашающий жест из всех фильмов с участием Ванн Дамма — мол, нападай, давай. Кот не стерпел такой фамильярной наглости; он взревел и одним толчком задних лап мужественно послал крепкое тело веред, на врага.

Жижа злодейски захохотала, расступаясь перед летящим котом, располовинясь на две равные кучки, и кот, который не имел никакой возможности затормозить, понял, что он в пролете. Вместо врага он хватал когтями летний воздух и билет в один конец — вниз с дуба. Это означало лишь то, что он свалится, а у Жижи будет предостаточно времени сорвать цветы, которые сейчас от испуга нервно выстукивали калинку-малинку, водя хороводы втрое быстрее обычного.

Но зеленый Ван Дамм не с тем связался. Этого в его фильмах точно не показывали; и в том моменте, когда его враги падали, поверженные, кот извернулся и вцепился всеми своими лапами в трещащие и качающиеся ветки.

Он повис, пыхтя и тараща перепуганные глаза, видя лишь гыгыкающую жижу и слыша лишь испуганный стрекот Горынышны над головой. В его кошачьей голове проносились тысячи мыслей, разбитых на мелкие кусочки, и отчего-то «бегите, глупцы». Древнерусский хор в последний раз слабо вякнул и вдарил, наконец, во всю мощь легких. Один цветок, ослепительно-красивый, как раскаленная добела золотая лилия, раскрылся, вызрев окончательно.

— Гы-гы-гы, — сказала радостная Жижа, достигнув вожделенной цели. Цветок был чудо как хорош, Жиже даже стало жаль его есть, и она решила для начала облизать бутон того, что не раскрылся. Для облегчения своего состояния и для продления времени любования.

Это замешательство стало для нее фатальным; стрекоча, как голубой вертолет с волшебником, Горынышна слетела с балкона, словно танцовщица к своему оловянному солдатику, подхваченная порывом ветра и святым негодованием. Напрягая крылья, вытянувшись в струнку, как ломовая лошадь, она совершенно неуважительно впилась лапами в загривок кота и потянула его наверх, втаскивая на дуб, на более надежную почву. Кот яростно шипел и плевался, собираясь устроить Жиже Ватерлоо.

Жижа, кайфуя, медленно дожевывала гаснущий в ее пасти бутон и с наслаждением принюхивалась к раскрывшемуся цветку. Древнерусская магия шептала ей о том, что Жижа — тоже человек, и достойна всего самого лучшего. Жижа слушала могучие, прорастающие в самую душу слова, и ощущала себя кем-то красивым, сильным, умным и отважным, как пионер, смотрящий в светлое будущее. В жижьей душе рождалось необъяснимое томление, непонятные желания сменяли одно другое. Воспоминания о позорной пьянке с лешим почти стерлись из ее памяти, осталось только коммунистическое стремление в прекрасное далеко… и тут все испортил кот.

Налетев, как ниндзя, он поверг почти ставшую человеком Жижу в страх и трепет. Накинувшись на нее сзади, когтями словно сюрикэнами подрал он ей жижистую спину, пустив по ней некрасивую бугристую рябь, злобной красной пастью выкусил кусок из головы, прямо промеж глаз, и лапами впился в рот Жижи, как удила — в лошадь. Золотая коронка с главного кусачего зуба кота слетела и застряла в голове Жижи, прям промеж глаз, отчего Жижа забила руками по наглой кусачей морде, сплющивая ладони количеством оплеух.

— И-и-и! — заверещала беспомощная, беззащитная испуганная Жижа, сию минуту определившаяся с полом. Она девушка! Она однозначно, твердо и непоколебимо девушка, а этот мужлан и женоненавистник бьет и истязает ее!.. Кот же обо всех этих метаниях Жижи не знал, и оттого с чистой совестью уничтожал монстра так, что зеленые брызги летели из-под лап.

— Ква-а-акая жестокость! — проорала Жижа вполне человеческим голосом, введя в ступор своего палача. В последнем отчаянном прыжке рванула она к оставшемуся цветку, но налетевшая Горынышна ака поганый змей яростно дунула пламенем, и взрывом разбросало всех — и кота, и цветы, и Жижу, словно лягушку при старте ракеты на Байконуре…

…Кот лежал на матери сырой земле, раскинув лапы и закатив глаза. После прорастания дубов и рыхления корнями она стала на удивление мягкой и помирающий кот ловчее устроил голову на комке, чтоб удобнее было страдать.

— Чума на оба ваших дома!.. — горько выплюнул кот, когда дневной свет над ним заслонили три головы взволнованной Горынышны. — Я пропал! Погиб во цвете лет!..

Он прислонил лапу ко лбу и некоторое время выразительно и глубоко наслаждался предсмертными муками.

Виновато выглядящая Горынышна тоскливо глянула вверх. На качающихся опаленных ветвях цветка не было…

— Иди, спеши, мой друг, — так же горько произнес кот, возложив волосатые лапы на дрожащие лапки безутешной Горынышны, — всем возвести о безвременной кончине… Я сделал все, что мог!

Закатывая глаза и вываливая язык набок, кот полез куда-то за спину и достал чуть помятый, но в целом свежий и нетронутый отвоеванный цветок.

— Скажи им, — тухнущим слабым голосом продолжал кот, — что я дрался как герой…

В это время за подъездной тяжелой дверью застучали легкие шаги, дверь отворилась, и на улицу, в звенящее юное лето, выпорхнула чудесная красавица в голубом нежном платье.

Преображённая Марьванна была чудо как хороша. Стройна, высока, лицом ягодка, фигуркой лоза. Бровями союзнее самой Яги. Ее пышная темная коса лежала на плече, синие дерзкие глаза вдохновляли на поступки и подвиги. Грудь сводила с ума случайных прохожих и случайных свидетелей в окнах. Ноги и попа вызывали необоснованную ревность у бдительных дам.

— Ну, чего развалились тут? — звонким дерзким голосом атаманши выкрикнула Марьванна, тщательно скрывая свое волнение. Ее девичьи тонкие пальцы стискивали клубок, который кривился и ойкал. — Помчали?

Кот, забыв притворяться, торчком сел среди сторонящихся трагедии георгинов. Челюсть его отвисла.

— Маняша, — прошептал мохнатый симулянт, — ты богиня!

А вот Жиже никто ничего такого не сказал.

Ее зеленое тельце взрывом отнесло в сторону трансформаторной будки, и она и опомниться не успела, как заквакала на ряске в какой-то сомнительной луже.

— Ну зашибись, — сказала зло Жижа, чье превращение в человека зловредный кот прервал на полуслове. Впрочем, поправить уже ничего было нельзя.