Глава 12. Золушки отправляются на бал последними
Серега и Кощей ушли, побитые трансвеститы, ругаясь и охая, расползлись, а одинокая Марьванна, как-то враз погрустневшая и уставшая, так и осталась сидеть за барной стойкой. Удрученный, как Иван Васильевич в печали, кот и притихший клубок сидели рядом. Они походили на боевых товарищей, на разгоряченных пожарных, только что героически, с риском для своих жизней потушивших пожар и перепачканных в саже, внезапно вдруг обнаруживших, что их подвиг никому не нужен. И даже коварный рецессивный ген блядства Марьванны приуныл и почти сдался, притих, понимая, что ему так и не суждено реализовать весь свой нерастраченный блядский потенциал.
Кощей на подвиги и на свое спасение из лап извращенцев не прореагировал, проклятущий эгоист.
И даже то, что Марьванна раздобыла меч-кладенец, разрушив сами понимаете какое заклятье, почему-то на Кощея впечатление не произвело, хотя именно на это вся компания подспудно возлагала самые большие надежды. Вот так сильно затуманило ему разум желание жениться на молоденькой!
Зажигалка, сидя на барной стойке на толстой жопке, выплевывала остатки горелых волос двумя маленькими пастями. Третья заправлялась горючкой, тайком лакая раздвоенным змеиным языком текилу из рюмки Марьванны. Марьванна грустно роняла слезу величиной с грецкий орех в рюмку, разбавляя спиртное и понижая качество топлива.
Повисла тягостная пауза.
— Таки это еще не конец, — подал голос клубок, подкатившись к ногам Марьванны. — Это даже не начало, как знаток таких вещей я точно говорю! Возможно, таки Кощей Трепетович слегка напугался вашего напора. «А смогу ли я справиться с этим темпераментом», — спросил он себя. И ответ вряд ли у него вышел положительным. Но всегда же можно попробовать ещё раз, если он с первого раза не понял своего счастья!
Марьванна тяжко вздохнула, махнула еще текилки, отняв ее у мелкой Горыновны, и закусила найденным в кармане желудем, раскусив его твердую кожуру.
— Нет, — горячился клубок, — таки мы зря топтали ТриДевятое, что ли, я вас спрашиваю?! Не ценить такие жертвы!.. Этот поц сам не знает, от чего отказывается!.. Шо он там увидит, в рядах дрыгающихся, как эпилептики на электрическом стуле, куриц?! Это все одинаковое, неразумное и легкомысленное, а тут — эксклюзив! Это ж на всю жизнь приключения и страсть!
— А что мы можем-то? — вздохнула Марьванна, грустно подпирая щеку рукой. — Не нужна Кощею-то такая кошелка старая, как я… Он, поди-ка, царь. Ему королевна нужна. На худой конец принцесса.
— Таки если сидеть здесь и плакать, то шо-то изменится?! — кипятился клубок. — Ваши слезы даже не повысят таки уровня мирового океана!
— Я не плачу, — пробубнила Марьванна сердито, копаясь в кармане и раздобывая платок.
Вслед за платком из кармана Марьванны извлеклись всякие лесные дары белочек и зайчиков в виде желудей, мелкого мусора, дубовых кружевных листьев. В ее карманах оказалось много чего интересного.
— Дубы-колдуны из заповедной чащи, — удивился кот, разглядывая ботанические трофеи Марьванны. — Откуда? Ты, Маняш, никак гербарий собирала из научного интереса?
— Какие гербарии, — огрызнулась Марьванна, вытряхивая из карманов все. — Наверное, само набилось, когда против ветра удирала.
Надо отметить, что удирала Марьванна тяжело, растопырив руки, как Боинг, идущий на взлет в ветреную погоду, ревя и подвывая, словно турбина, полная птиц.
Помимо пары горстей желудей Марьванна обнаружила в кармане позабытую бутылку водки и крохотное, почти незаметное, но сверкающее огненно-золотым перо. Она хотела было сдуть его, катая в руках желуди и стряхивая с них пыль, грязь и мусор, но кот вдруг черной молнией метнулся на стол, хищным ястребом налетел на Марьванну и зажал волосатыми пальцами ее рот.
— Маняша! — зашептал кот жарко, голосом прожжённого, помирающего над златом скупца, и глаза его разгорелись ярче пламени под котлам адскими. — Это ж такая удача, Маняша! Экая ты счастливица, экая умелица! Раздобыла жароптицево перо! Это ж чудо чудное, это ж сокровище какое!
Марьванна, натужно пуча близорукие глаза, недоверчиво рассматривала поблескивающую на свету пуховую козявку, которой так радовался кот. Она переливалась в ее старых ладонях всеми цветами красного спектра, от кипенно-белого до багрово-красного, и с каждым проблеском золотых невесомых пушинок Марьванна явственно слышала древне-русский нарумяненный хор, восславляющий Ярило над хладным трупом Снегурочки. На желтом цвете хор прямо-таки вдаривал со всей древне-русской страстью.
«Слаааав…»
А кто-то один все возрастающим ором пел: «А-а-а-а!»
— Больно маловато, сокровище-то, — скептически заметила Марьванна, слегка разочарованная. Не так она себе представляла перо волшебной жар-птицы, описанное в сказках и воспетое как огромное и прекрасно. Но тут кот почему-то сильно обиделся.
— Вам бы, бабам, только побольше подавай! — сварливо заворчал он. — А тут размер значения не имеет, главное — качество и умение им пользоваться!
— И как же им пользоваться? — язвительно спросила Марьванна. — Это ж не полетать, ни согреться, тока устанешь руками махать.
— А ты не умничай! — рассердился в конец кот. — Не умничай, говорю, а меня слушай! Перо это сильнее одолень-травы! Прорастить его надо, и Кощею цветик преподнести. И тогда он твой навеки!
— Приворотное? — презрительно фыркнула гордая Марьванна. — Это не наши методы! Еще чего!
— Отчего вдруг такая разборчивость в методах? — прищурился кот, словно злой полицейский на допросе. — Мне кажется, или кто-то уже к ним пытался прибегнуть, и даже врага человечества сварил — жижу то есть зеленую?! Одолень-трава и жароптицевы перья не только приворотное. Они беды и напасти всякие решают… Раз — и нет проблемы. Оберёг против жижи хочешь!?
— Вот потому и нет, — отрезала несговорчивая, как Че Гевара перед расстрелом Марьванна. — Потому что не очень из меня зельевар, прямо скажем! Жижу я сварила вместо маски красоты! А из пера этого, поди, кокаин получится? Или еще чего хуже!?
— А тут варить ничего не надо! — парировал кот, наседая на несговорчивую, как налоговой инспектор Марьванну. — Тут вырастить надо! Как капусту, как картошачку. Умеешь ты картошачку растить, поливать? Ты ж ботаник! Уметь должна!
Марьванна умела. Да только…
— Только времени у нас на картошачки нету! — гневно ответила Марьванна. — Это я тебе как ботаник говорю! Картошачку посадить надо, да полить, да прополоть, да окучить, да жуков собрать, да… Словом, пока я с огородом этим разбираться буду, Кощей уже женится, разведется и будет платить алименты!
— … А перо только закопать в землю да полить! — перебил Марьванну вредный кот. — И расти оно будет не дольше, чем ты кудри свои плоишь. Хорош ломаться, Маняша! Я устал. У меня нервы ни к черту. Я хочу отчитаться об успешном завершении дела и получить свою миску со сметаной. Я кошечку твою снасильничаю в качестве компенсации за причинённый мне моральный ущерб.
— Я снасильничаю тебе, я снасильничаю! — зловеще пообещала Марьванна, чувствуя, как снова разом зашевелился рецессивный ген, возрожденный надеждой. — Просто полить, говоришь?
— Да! — радостно подтвердил кот, улыбаясь до ушей по своим, котовым причинам. — Ну, погнали!
Тут оживились все — и клубок, и мелкая Горынышна, тайком вылизывающая опустевшую рюмку в три горла, и даже грубый клубок-стажер осторожно выглянул из-за угла барной стойки. Кажется, движение и всеобщий кипиш, который устраивала неукротимая Марьванна, всем нравился. Богатыри, отправляющиеся в путь дальний, проигрывали Марьванне в скорости и маневренности, а так же по количеству поставленных задач. Кроме того, их путешествия очень часто перемежались банями, застольями и прочими радостями с Ягой. А это могло продолжаться очень, очень долго, и тогда кот недоедал, ибо все продукты Яга переводила на прожорливого богатыря, а клубок в углу серел от паутины и пыли. И лишь влюбленная Марьванна готова была нестись как адская гончая по следу, делая жизнь волшебных зверей и животных насыщенной и разнообразных.
Но тут система дала сбой, Марьванна вдруг заартачилась сильнее Ивашки-дурачка, дорвавшегося до баньки и печи.
— Куда ж погнали, — развела Марьванна руками, ахая и охая. — А жижа-то где?! Кощей с жижей ушел, точно помню. Неужто оседлала его, проклятая?!
Повисло гробовое молчание. Кот даже немного поседел в районе хвоста. Жижа почему-то внушала ему священный трепет. Наверное, потому, что от нее пахло полынью, в отваре которой Яга его иногда купала от блох.
— Не было с ним никакой жижи, — подал грубый голос клубок-стажер. — Один он сюда прибыл. За себя одного заплатил. А была бы жижа, я б заметил. У меня не забалуешь!
— Сюда прибыл! — передразнил язвительный клубок. — Вы смотрите, кто заговорил! Продам от мертвого осла уши? Эх, прокачу? Мошенник!
— Неудачник, — грубо ответил невоспитанный стажер. — Я теперь единоличный эксклюзивный туроператор «ТриДевятое и Пряжа». Без моего разрешения ты так и будешь по окраинам кататься, понял?
— Ах, Пряжа-а-а! — протянул насмешливо клубок. — Котя, держи гада. Я сейчас буду бить ему лицо с тяжкими последствиями.
— Но-но-но! — заверещал стажер, глядя, как кот навостряет когти стальные и вихляет жопкой, прицеливаясь, чтоб поудачнее прыгнуть. — Только попробуйте! Я жаловаться буду! У меня покровители есть! Связи! Мохнатая лапа в правительстве! У нас длинные руки!
Но кот уже налетел на него, яростно ворча и терзая серую пряжу задними лапами. Он катался, сражаясь с мошенником, пока не распустил его на петли, и клубок, налетев в кучу распущенных ниток, с победным воплем ухватил конец собственной отсеченной нити.
— Поймал! — задыхаясь от радости, как астматик над апельсином, выкрикнул он, связываясь с мошенником. — Ну, и у кого таки руки волосатее?! Ха-ха-ха!
— А-а-а-а! — заверещал гибнущий стажер, когда клубок начал бешено вращаться, накручивая на себя новые витки пряжи, становясь все больше, все толще и солиднее.
— Вот так поглощают конкурентов! — с уважением произнес кот, наблюдающий эту беспощадную кровавую расправу. — Вы страшный человек, клубок!
Поглотив конкурента, клубок некоторое время крутился как глобус — большой, тяжелый, толстый, солидный.
— Видели все, да, — довольный, проговорил он, останавливаясь и качаясь, как толстяк, неуверенно держащийся на ногах. — Теперь я монополист! Фирма «Пейсахович и сыновья»! Волшебный туроператор: с нами вы совершите путешествие своей мечты!» Вот теперь и беспокоиться не о чем. Желаете изловить свою убежавшую жижу? Таки идем со мной, я покажу где она прячет свои шекели! Она все же осталась дома, там обитает и творит свои пакостные делишки. Или предпочитаете Кощея Трепетовича догнать? Но они еще в пути, не скоро прибудут…
— Маняша! — подвывал кот в радостном нетерпении. — Решайся! Сейчас мы тебе весь огород перьями засеем, и будет нам всем счастье! Давай, кстати, попробуем последнее стратегическое оружие Марьи Моревны. Вдруг это нам даст бонус?!
Марьванна с сомнением извлекла из кармана своего походного платья, повидавшего больше маскхалата бывалого снайпера, бутылку.
— Думаешь, выпить это? — спросила она. Кот горячо закивал.
— Моревне помогло это Кощея привлечь, — заметил он. — И тебе должно помочь. Вдруг полюбит тебя, и бегать никуда не придется?
— По-моему, наоборот все должно быть, — заметила Марьванна скептически, — чтоб он влюбился-то. Может, она Кощея этим опаивала? Там, небось, спирт медицинский.
— Готов испытать на себе, — мужественно предложил кот. — Наливай!
Прозрачная жидкость полилась в освободившуюся рюмку. Горыновна, унюхав резкий алкогольный запах, кругами обеспокоенно забегала по барной стойке.
— Цыц, мелочь! — важно сказать отважный, как камикадзе, кот. — Желудь дай, Маняш!
Кот взобрался на стойку бара, сел на окорока, как прима из театра Куклачева, и взял лапами наполненную рюмку. Клубок вытаращился, Марьванна замерла, Горыновна облизнулась всеми тремя пастями.
В этот момент двери с грохотом раскрылись, словно по ним наподдали пинка, в помещение ворвался свет и правоохранители.
— …Работает ОМОН!!
Несчастные трансвеститы, которые до того бродили в поисках утраченных частей гардероба и вставных голливудских зубов, словно бесплотные тени в землях Аида оглашая своими горестными стонами мрак, с грохотом рухнувшей поленницы снова попадали мордами в пол. Черные люди с оружием наполнили зал, как черти — глубины ада. Горышынша с писком нырнула в спасительный карман. Кот злобно ощерился.
— Которые тут завязали драку?
Лысый и ушастый Кацман опасливо поднял интеллигентное лицо от пола и шепчущим, как шпионский голос шорох в кустах, быстрым говорком ответил, указывая на Марьванну:
— Вот эта вот, с котом.
Генка, человек служивый, поведения предателя Кацмана не одобрил. Задрав перепачканное в пыли лицо, он выкрикнул в темноту:
— Крыса! — и был грубо заткнут тычком в шею.
Блюстители порядка были бесстрастны и равнодушны, как ангелы смерти.
— Гражданочка, пройдемте. На вас поступило заявление. Котика своего тут оставьте — и идем.
Под берцами бойца, двигающегося к Марьванне, неумолимо хрустели трансвеститские зубы и мелкие украшения. Фигура бойца внушала трепет и дышала уверенной надежностью. Балаклава вселяла ужас в сердца. Стального цвета глаза могли согнуть в дугу американского шпиона одним взглядом и гипнотизировали, словно желтые очи Каа — бандерлогов. Глядя в эти глаза, Марьванна безо всяких документов сообразила, что перед ней капитан Тихонов, и испытала непреодолимое желание заложить руки за спину и проследовать за ним до отделения. Даже в наручниках.
Однако, на кота эти штучки не действовали. Скаля пасть, он, удерживая в лапе рюмку, с хрустом прикусил спелый желудь и прищурил янтарного цвета глаз, вступая в противоборство-гляделки с Тихоновым.
Тихонов был непоколебим. На своем веку он повидал немало аферистов с дрессированными котами, мужьями, и инопланетянами. Его сложно было напугать взрывами и нельзя было смутить тайными беременностями и прочими романтичными историями. Но когда кот злобно ощерился и мявкнул человеческим голосом, глаза капитана Тихонова полезли на лоб.
— Никому не мешаю, — шипел злобный кот, выкладывая козыри, — починяю примус!
Тихонов побледнел так, что стал просвечивать сквозь камуфляж. За спиной его послышался грохот вторично упавшей поленницы.
— Маняш, — скомандовал кот, протягивая рюмку Марьванне, — некогда экспериментировать. Давай сама!
Стальные глаза закатились, ноги резвые Тихонова подогнулись, и он упал без чувств, как голодающая институтка, к ногам Марьванны.
— Маняша, живо давай!
Желуди с прилипшим на них жароптицевым пером кот ссыпал с балаклаву обморочного Тихонова и завязал узлом, пока Марьванна колебалась.
— Маня, они очухаются сейчас! — мявкал кот, таща в зубах тяжелый узелок. — Быстрее!
Марьванна часто и тяжело дышала, как Мария Антуанетта на плахе. Хотелось надышаться впрок, а еще больше хотелось жить. Неизвестного происхождения жидкость плескалась в рюмке, подмигивая Марьванне веселыми бликами, и казалось, что призраки Борджиа обступили барную стойку и потирают истлевшие ручки. Это все могло кончиться ничем хорошим.
Одна только Горынышна не выказывала никаких тревожных знаков, напротив — она была возбуждена, будто электрон в адронном коллайдере и активна аки ртуть. Крутя толстой жопкой, косолапя и шлепая жирненьким хвостом, нетерпеливо нарезая круги по барной стойке, она облизывалась всеми тремя пастями, и в глазах ее, обращенных к Марьванне, тлело вожделение, словно атомный пожар в Хиросиме.
— Ну, — сдалась трусливая Марьванна, — на, пробуй! Только одной пастью!
Однако когда речь шла о топливе, Горынышна не слушала гласа разума Марьванны, заглушенного мощным гласом природы. Как только рюмка оказалась возле нее, мелкая ящерица нырнула в нее всеми тремя головами, оставив снаружи только зад и дрыгающиеся ноги, словно русская синхронистка-чемпионка. Раздалось торопливое «буль-буль-буль», как будто в бассейне с синхронным плаванием открылась течь. Мелкое огнедышащее поглотило топливо в один присест и теперь жадно полировало толстыми раздвоенными языками рюмку изнутри. И плохо ей не делалось. Даже наоборот.
Сыто рыгая, Горынышна уселась на хвост, томно облизываясь, как гурман-гедонист, переваривающий пуд вкусной пищи. Ее раскинутые лапки подрагивали, все еще во власти импульсов наслаждения. Странные всполохи пробегали по ним — словно жар по рдеющим углям. Мелкая розовая Горынынша на глазах темнела, становясь алой, как артериальная кровь, размазанная по золоту. На головах ее, младенчески-круглых, вдруг прорезались хищные высокие гребни, точь-в-точь как у панка времен Советского Союза. Хвост отрос, зазмеился кольцами, конец его завершился изящной острой стрелкой. Крылья расправились и грозно захлопали. Задница мелкой Горынышны стала еще толще, чем у Ким Кардашьян, и кот, молча наблюдая эту трансформацию, максимально округлил и без того круглые глаза.
— Зажигалка, да ты секси! — сказал он, изумленный, глядя, как Горынышна, любуясь собой и кокетничая, толстожопо косолапит по столу. — Вот она, Моревна-то, как Кощея-то взяла! Хитростью! Глотай, Маняша, и погнали! Кощей теперь никуда от нас не уйдет!
Легко сказать — погнали. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Марьванна ощутила это сполна, пригубив пойло от Моревны, точнее отхлебнув добрый глоточек. На вкус это было точь-в точь медицинский чистый спирт. Губы, рот, пищевод Марьванны тотчас ободрало до мяса и безжалостно стянуло в куриную жопку. Жертва доброго колдовства могла только изумленно мычать, задыхаясь и рассматривая причудливый мир вокруг себя, который терял свои привычные очертания и становился враждебным.
Марьванна, шатаясь как подбитый самолет с раненым летчиком на борту, кое-как поднялась на ноги, чувствуя под ногами качку тонущего «Титаника». Хитрый рецессивный ген, сообразив, что волшебное зелье полностью сломило волю Марьванны к сопротивлению, торжествуя, орал похабщину, и подбивал развратно влезть на барную стойку, словно Ленин — на броневик. Оттуда полагалось произнести пламенную речь, назвав всех своими именами, без стеснения и экивоков, и подкрепить ее зажигательным танцем, если кто слов не понимает и предпочитает загадочный язык тела!
Но кот, падла, вцепившись зубами в полу платья Марьванны, повис на ней толстой прищепкой, и заставил ее усесться обратно на стул, который она поймала задницей с превеликим трудом, едва не приземлившись с первых двух попыток на пол. Там, отдышавшись и кое-как сфокусировав зрение, Марьванна тихо пережила первый приход и первую фазу превращения.
— Маняша, ты огонь! — проорал кот, раскрывая рот и срываясь с ее платья. — Маняша! Это ж живая вода, наверное!!!
Зелье работало немного странно и весьма выборочно и точечно, но то, что оно делало, было со знаком качества. Марьванна ощутила неимоверный зуд в ногах, словно треклятый грибок обглодал ее по колено. Опустив взгляд, она увидела, что ее ноги молоды, стройны, как лет этак сорок назад. Ноющий с утра радикулит как будто прошел, а морщины на лице рассосались. Заколосились кудри буйные и вроде как со скрипом и нехотя вернулись на свои места давно павшие бойцы — зубы. Марьванна недобро, привычно-желудочно захохотала, понимая, что с ней происходит. Локально и точечно к ней возвращалась молодость, ее давали в разные части тела как отопление по осени в разные районы — хаотично и непоследовательно. Но ведь давали!
Котовое «Погнали!» звенело в ушах неукротимой Марьванны словно генетичекая программа в мозгу у муравьев, побуждающая их вкалывать. В ответ на это эхом каталось по черепу Маьванны пионерское «Всегда готов!». Оно побуждало к решительным действиям, и рецессивный ген, полностью взяв власть в свои руки, решил, что помолодевшая Марьванна погонит никак не иначе, как на коне!
— Карету мне, карету, — скомандовала Марьванна, медленно приходя в себя.
Но кареты не было.
Тогда озорная Марьванна решила, что карета — это пережитки буржуйского прошлого, а вот ко-о-онь… Взгляд стремительно молодеющей Марьванны упал на артистов, недавно подвергшихся воспитанию, и она решила, что им мало досталось, и воспитание сию минуту надо продолжить.
— Дай-ка мне, кот, — хмельным голосом разбитной ведьмы скомандовала Марьванна, чьи волосы потемнели и сами свились в толстую девичью косу, а синие глаза стали ясными и дерзкими, точь-в-точь как на портрете, так поразившем воображение Кощея Трепетовича, — меч-кладенец мой верный!
Услышав это, несчастные трансвеститы нервно встрепенулись и заметались, словно тараканы по кухне при включённом свете. Но меч-кладенец уже был превращен злой волей отчаянной Марьванны в долгий хлыст, и хлыст этот, звонко щелкнув, очертил круг вокруг сбившихся в кучку перепуганных артистов-страдальцев.
— Я сделаю из вас людей! — кровожадно пообещала Марьванна, но поступила почему-то с точностью наоборот. Хлыст ее, хищно щелкнув еще раз, ожег спину Генки, и тот, жалобно заржав, вдруг обратился в громадного черного жеребца в звездах, и Марьванна, хищно как Тарзан на баобаб, запрыгнула на его широкую лоснистую спину.
— За что?! — рыдал малым дитем Генка, стуча блестящими копытами и встряхивая долгой роскошной гривой, выстриженная проплешина в которой была совсем незаметна. — Я же ничего не сделал… Я же… как же…
— Послужишь мне верой и правдой — верну тебе облик человеческий, — сурово пообещала новоявленная ведьма Марьванна. — Глядишь, поработаешь в шкуре скотины — так и поймешь, как хорошо человеком-то быть. Труд, он, знаешь, облагораживает. 1439f7c
Генка понурился, опустил голову, грустно шмыгая широкими лошадиными ноздрями.
— Маня, а мы?! — закричал кот, напуганный такой решимостью Марьванны. — А мы как же с клубком и Горынышной?! Красоту она навела, но летать-то не научилась!
Горынышна, подтверждая его слова, изо всех сил лупила крыльями, но они с непривычки не могли поднять роскошный лопез новоявленной драконицы.
Марьванна, вцепившись в гриву жалобно ржущего коне-Генки, сверкнула синими молодыми очами, грозно обвела взглядом зал, выглядывая уцелевших, и хлыст ее ожог притаившегося за кадкой с декоративным растением изящного Кацмана. Тот с визгом вылетел из своего укрытия, на ходу обрастая серой шерстью, ушами и хвостом. Накладные груди его отчего-то съехали на спину и трансформировались в пару горбов, и оторопевший кот с изумлением рассматривал новоявленного конька-горбунка, несчастного и голосящего, как голодный осел.
Трансвеститы ржали.
— Почему-у-у? — брыкаясь задними копытами, верещал нервный Кацман. — Что за несправедливость?!
Но разбираться было поздно; от обморока отходил Тихонов, почесывая макушку пятерней. Кот, шикнув на орущего Кацмана, закинул меж его горбов Горынышну и клубок, вскочил сам, и они погнали.
***