Глава 11. Мы рождены, чтоб сказку сделать былью
Жижа, выкинутая из окна, была очень, очень зла.
Мало того, что она развалилась как жидкий терминатор и долго выбирала самое себя по частям из окурков Петровича и обломков георгина, меланхолично дожевывая последние погубленные цветы, так еще и магия передернула ее нехилым разрядом, перетянув как оглоблей через плечо. Хлеще, чем Кощея в поисках молодости.
Некоторое время после полета жижа, утратив свою драгоценную ложку, лежала, конвульсивно подрагивая ногами и руками и невидящим взглядом рассматривая небо. От разряда магии, прошедшей через ее скользкое желеобразное тело, в жиже зародился разум, а в разуме зародилась мысль о кровавой и беспощадной мести.
Жижа люто, истово, почти священно возненавидела всех мужиков. Это все угнетатели и тираны! Негодяи! Сатрапы!
И жижа твердо решила мстить, вот прям сию минуту, всем мужикам мира!
Мужицкий ненавистный запах, солоно-горький, приторный, душной, с изысканными нотками самогонного перегара и волосатых немытых ног, манил ее. Кое-как собрав себя и взяв в руки расплывающееся пузо, жижа аки человек-паук покарабкалась по стене здания, не привлекая лишнего внимания, опасной дорогой, которой вела ее ненависть.
…У Андрюхи дома было темно, пыльно и тесно. Андрюха, словно упырь-кровосос, дневной свет не любил, поэтому все его окна были задернуты плотными тяжелыми шторами коричневых оттенков. И мебель светлую он не любил. Старые шкафы у него были все сплошь коричневые, солидно поблескивающие лаком и корешками переплетов. Обои на стенах обогатые, темные, плотные, навевающие мысли о высоком и вечном.
Зато он любил маленькие, тусклые уютные лампы и запах огня и дыма, а потому у него весь потолок был закопчен, желт и местами черен. Да и ладно, все равно никто не видит!
Рабочий стол Андрюхи был стар, скрипуч и затянут зеленым сукном, в пятнах, кое-где протертый до дыр, но солидный и огромный, как теннисный корт.
В комнатах царил хаос разной степени запущенности. В кабинете, например, где Андрюха работал, был почти идеальный, пугающий порядок, словно у кровавого маньяка в хирургическом кабинете. На столике под вытяжкой булькали колбы и пробирки. Зато в гостиной вместо стены были колонны. Да-да, настоящие колонны, толстые, почти как столетние дубы. Зазнавшийся Андрюха в свое время мнил себя едва ли не академиком, а потому решил расширить свой «научный кабинет» путем сноса стены. Стена оказалась несущей, и незадачливого академика соседи и БТИ обязали вернуть все как было. Андрюха почесал тыковку и воздвиг колонны. И гостиная у него теперь официально называлась Колонным Залом Дома Союзов.
Кое-где, по коридорам и в захламленной спальне, книги высокими пирамидами громоздились от пола до потолка, словно раскачивающиеся на ветру стволы деревьев. На полках можно было найти самые различные, даже неожиданные вещи вроде башмака без шнурков или дамский рваный веер. А на стенах, прибитые на дубовые доски, гармонично вписывающиеся в царящий хаос, висели головы животных — трофеи Андрюхи. И в этой книжной тайге, поглотившей руины его квартиры и населенной призраками убиенных животных, и обитал Андрюха, как Голлум в тайных пещерах.
Андрюха был охотником, таксидермистом и варил самогон отличного качества.
Он сам свежевал свою добычу — барсуков, кабанчиков, зайцев, белок, — и сам выделывал их шкурки и набивал их опилками. На данный момент за своим понтовым столом в свете керосиновой лампы он как раз снимал пробу с первача и гадал, как завоевать сердце неприступной Марьванны.
По всему выходило, что Андрюха ужаасно виноват перед нею. Мало того, что начал несанкционированно тискать ее в кустах, так еще и удрал, оставив в опасной близости с гопником, жаждущим покурить. Он, конечно, успокаивал свою кусающуюся, как голодные блохи, совесть самогоном и тем, что Марьванна была вооружена серпом, но совесть даже после поллитра самогона была неумолима. Виновен — и точка!
А самовлюбленный до икоты Андрюха ужас как не любил себя чувствовать виноватым.
К тому же, страсть, внезапно вспыхнувшая в нем, никуда не испарилась. Андрюха просто горел желанием еще раз покорить неукротимую Марьванну, оседлать эту норовистую кобылку, которая почему-то вдруг заартачилась. Как бы пошло это ни звучало. Вот, чтобы убить двух зайцев одним выстрелом, он и решил, что надо бы преподнести ей подарок. А лучший подарок какой? Правильно, сделанный своими руками!
Значит, надо набить свежее чучело. Красивое и модное.
Сначала Андрюха хотел презентовать Марьванне одно из старых, но любимые чучела не проходили по кастингу. Оленя было жаль; этот трофей был красивым и редким. Кабанчик мог быть неверно истолкован. Черт знает, чьи черты Марьванна углядит в нем, самокритично свои или заслуженно его, Андрюхи. Вот этак будет смотреть на него и обзываться свиньей.
Значит, надо набить ей лису или зайчика. А что? Мило, пушисто, в меру дорого.
Андрюха хехекнул, почесал намечающуюся лысину и хлебнул еще первача. Его нос, передавленный дужкой очков, тотчас налился алым, как помидор под солнцем, и Андрюха уткнулся в свою работу. Старый охотничий пес дрых и пердел на вытертом коврике подле стола мастера.
— Моя прелесть, — говорил Андрюха нежно, подразумевая то ли Марьванну, то ли адресуя эти слова своей работе.
Тем временем жижа, ведомая местью и обонянием, достигла его окон и просочилась в приоткрытую раму, тихо, как ангел, на цыпочках бредущий по Раю. Она попала сразу в колонный зал, и, оглядев солидную мебель и хвастливые чучела, сразу отчего-то ужасно обрадовалась.
— Гы-гы-гы-гы, — сказала жижа.
Меж деревами колонн в потемках брезжил слабенький огонек света. На потолке плясали причудливые тени. Андрюха, увлеченный любимым делом до слепоты, здорово подогретый самогоном, мурлыкал песенку. Пердел пес.
Жижа затаилась, соображая, как же отомстить негодяю. Сначала она хотела вскарабкаться на потолок и оттуда десантироваться прямо на макушку угнетателю Андрюхе. Пусть почувствует себя оплеванным! Но шорный нож в его руках отмел напрочь эту мысль. Поползать по дому, как у Колесничихи? Жижа огляделась, испытывая легкое разочарования. Это Колесничиху можно было довести до истерики бардаком, а вот Андрюха мог его и вовсе не заметить…
А жижа очень, очень желала зла незнакомому ей Андрюхе!
Осторожно, стараясь не шуметь и не привлекать внимание мирно спящей толстой собаки, жижа обползла колонный зал, рассмотрев все доступные трофеи и послизав с них черную пенициллиновую плесень. Мелко, мелко, все не то! Мятущаяся душа жижи жаждала масштабной акции. Наплевать в книги? Но, судя по слою пыли, Андрюха их давно не читал, у них, небось, страницы слежались до кирпичной твердости. Выпить его шампунь? Но в некрасивой ванной комнате кроме бритвы и помазка на полке лежал только вонючий кусок хозяйственного ядреного мыла, и стоял такой же дремучий, вонючий, как медвежье говно, одеколон. От хозяйственного мыла жижу вспучило, в ее зеленом животе что-то забурлило, как на дне Гримпенской трясины, и даже завыло, как покойная собака Баскервилей.
Одеколон ударил в неокрепший разум жижи словно баллистическая ракета в сердце Нью-Йорка, и некоторое время окосевшая жижа молча сидела в раковине, потрясенная внезапными открытиями, которые пачками генерировал ее нетрезвый мозг. Нравится ей жгучий алкоголь или нет, жижа понять не могла, но некоторые идеи, рожденные им, ей определенно нравились.
Ядреный Андрюхин одеколон придал жиже смелости и дерзости. Пьяная в сопли жижа решила идти в лобовую атаку и напугать старого таксидермиста до коликов.
Вернувшись в колонный зал, нетрезво икая и шатаясь, как доцент после празднования Нового года, жижа нащупала в углу, под шторами, кучку выделанных, мягких пушистых шкурок, завернутые в рваные лежалые газетки и перевязанные шнурочком. Словно Женя Лукашин в бане, жижа выбрала, не глядя, шкурку и напялила ее на себя, как нетрезвый доцент чужое малое ему пальто. Шкурка с жижи сползала, и та, все та же шатаясь, обползла дом в поисках иголки и нитки.
Нашла.
Иголка с длинной черной суровой нитью была воткнута в щель на доске, к которой была приделана кабанья голова. Жижа выдернула ее и вонзила в шкурный живот, осторожно сползая по стене и оставляя мокрый, пахнущий алкоголем и перегаром след на дорогих обоях.
Алкоголь все не отпускал жижу. Мирно сидя на полу, она неспешно зашила себя в красивую барсучью шкуру вкривь и вкось, сверкая нетрезвыми зелеными глазками в прорезях на голове. Так же неспешно она отыскала старый закопченный фонарь — летучую мышь, и, освещая себе путь в темноте между книжных деревьев, двинула к Андрюхе в обход дубов.
Андрюха многое повидал на своем веку. И атаку осатаневшего кабана, рвущего когти от выстрела, и атаку осатаневшей супруги, рвущей отношения и свидетельство о браке. Видал он и ярость рогатых мужей, ревущих, как маралы в чаще. Но призрак дохлого барсука с фонарем видел в первый раз.
Барсук шел, трагически пошатываясь, скрипя отчаянно раскачивающимся фонарем, освещающим ему путь в ночи, как тыква Джека, блестя подозрительно зелеными глазами. Почему призрак? Даже будучи прилично поддатым, Андрюха не сомневался, что у барсуков не бывает таких колдовских, призрачно-зеленых глаз и призрачно-зеленых разрывов на груди не бывает — ну, неловко сшилось, кто в этом виноват?
К тому же, откинутые задние лапы, вместе с хвостом волочились за барсуком, а сам он шлепал по полу зеленым призрачным брюхом. И пес — старый пес не среагировал на страшного призрака, продолжая пердеть и спать. От барсука пахло привычно — домом, пылью, хозяином и медвежьим говном, — так что причин для беспокойства не было.
Андрюха выронил свой опасный нож, без сил откинулся в кресло. Он прекрасно понял, что это такое. Ко всем приходит белочка — к нему пришел барсук. Перебирая в памяти все свои прегрешения, Андрюха изо всех сил пытался вспомнить какую-то особую вину перед барсуками, какое-то особо зловещее надругательство над трупом или что-то в этом роде, но ничего такого с перепуга вспомнить не мог. Почему же зловещий призрак именно этого животного явился за ним?! За что?!
Барсук, шатаясь и вздыхая, кое-как доковылял до стола Андрюхи, которого вот-вот должен был хватить удар. С трудом вскарабкался в гостевое кресло, размахивая фонарем и грозя все кругом поджечь. Кое-как устроил свою жирную тушу и икнул. Обострившиеся чувства Андрюхи подсказали ему — барсук был мертвецки пьян, так, что даже не мог сфокусировать свои глаза на Андрюхе, и у него отчего-то отлегло от души.
Трясущейся рукой, словно рукоять верного револьвера, Андрюха, все так же неотрывно глядя на барсука, нащупал в верхнем ящике стола стопку и козырем выставил ее на стол, перед поддатым барсуком.
— Будешь? — осторожно и опасно, как укротитель львов в цирке, спросил Андрюха, щедро, до краев наливая барсуку самогона и двигая к нему поближе огурчик на тарелочке. — Помянем твоих сородичей.
Барсук не ответил, как и полагается призраку, но зеленые скользкие лапы к рюмке потянул. Когда барсук опрокинул чистый, как слеза младенца, самогон куда-то в рассохшееся рыло, у Андрюхи окончательно отлегло от сердца, и он для успокоения нервов тоже тяпнул рюмочку.
— Ты закусывай, закусывай! — со знанием дела сказал искуситель-Андрюха, двигая огурцы к барсуку ближе.
— Ы-ы-ы-ы, — сказал нетрезвый барсук, сгребая неповоротливыми зелеными лапами огурцы.
Собутыльником барсук оказался хорошим, заинтересованным и смелым. Более того — после пары рюмок вкус прозрачного, как ручеек в Финляндии, пойла ему наскучил, и он вдруг, ловко ухватив бутылку обеими лапами, опрокинул ее всю себе в рот. Андрюха и крикнуть не успел, как барсук, поднявшись в кресле на нетрезвые лапы, начал вращать полным булькающим пузом, словно раскручивая хулахуп. Затем аккуратно, будто космонавт на орбите, снова взял бутылку и отрыгнул содержимое живота. Содержимое изрядно потемнело и приобрело запах костра, леса, рыбалки, барсучьей норы и коньяка. Небрезгливый Андрюха, полагающий, что призраки не разносят бактерий, пригубил пойло и нашел, что оно очень недурно на вкус.
- Весьма, весьма, — похвалил он барсука, мгновенно косея до космически опасных вершин. То, что его красный нос сморщился и позеленел, как физиономия Колесничихи, Андрюха не видел. И то, что поганки и мухоморы заколосились у него на загривке и на темени, как у Лешего — тоже. — А давай вот что: я через тебя первач гнать буду, а? Это ж эксклюзив! Настойка «Таежная»! Мужики с руками отрвут!
Но барсук не отвечал. Посапывая, он обнял старого толстого пса, и громко храпел с ним наперебой.
…Вид у Марьванны, ворвавшейся в полутемный зал, был решительный и гневный, как у жалобщика в Собесе. Ее грудь пятого размера ходила ходуном, нагнетая в легкие кислорода подобно кузнечным мехам. В волосах ее запутались мелкие литья и веточки, словно сегодняшнюю ночь Марьванна коротала в парке, под кустиком. Словно непобедимый Горец она угрожающе и дерзко, по очереди, направляла щеголеватую тросточку на замерших от неожиданности девиц, словно хотела тюкнуть кого-нибудь ее острым металлическим наконечником и исторгнуть искрящиеся молнии силы и воплей, возмущения и срача, заряжающих ее древнее тело жизнью. Количество пернатых полуголых красавиц не пугало храброе сердце женщины; ведь она точно знала, что для Мастера бой с пятью противниками отдохновение, ибо нападающие будут мешать друг другу.
В кармане ее, словно источник вечного Дзена, предательски плескалась непочатая бутылка водки, которую — вне всякого сомнения! — бабка собиралась раздавить с подружками. Под ногами ее терся огромный тотемный кот, словно символ силы и независимости старухи. О стекло бутылки мелким камешками цокали неизвестно откуда взявшиеся желуди, набившиеся полные карманы — наверное, старухам на закуску. В общем и целом картина была ясная — страдающая от абстинентного синдрома и отсутствия привычной компании бабка ошиблась адресом и готова скандалить и наносить побои. Конкретность жертвы ее не интересовала.
- Бабушкаэ-э-э, — низким капризным голосом понтовой принцессы протянула одна дива в перьях, выступив вперед и заслонив Кощея собой от пылающего страстью и решимостью взгляда Марьванны. — Что вам надо-э-э? Хор пенсионеров «Веселые пенечки» в знании напроти-э-э-эв…
Это вежливое и заботливое, в общем-то, напутствие отчего-то не направило Марьванну по указанному маршруту, а как раз напротив — привело ее в дикую ярость, и она с ненавистью сжала серебряную ручку трости.
Разукрашенная девица была хоть и длинноволосая, но некрасивая, как Валуев, высокая, как телебашня Останкино и здоровая, как последний динозавр. Кривя тонкие губы, она нахально вихлялась перед Марьванной, поправляя яйца в неудобном давящем купальнике и играя бицухой, на которой, словно на белоснежном плече Милели — лилия, полустертая всяческими притираниями, побледневшая и расплывшаяся, виднелась татуировка «За ВДВ!». Оглядев чаровницу с ног до головы, Марьванна с остервенением плюнула ей под ноги, мигом сообразив, что перед ней такое.
— Срамота! — задушенным шепотом старого гордого самурая, познавшего стыд, прошептала Марьванна. На лице ее выписалась твердая готовность сделать харакири, но кому — об этом информации не было.
Кощей за могучей не по-девичьи спиной чаровницы в перьях выглядел испуганно и кротко, как ягненочек на бойне. Его чистый, нездешний, изумленный взгляд проник Марьванне в самую душу, и ей на мгновение стало его очень жаль и так же сильно стыдно. Это ведь она его сюда забросила, это ее ревность завела его в компанию трансвеститов.
— Мать, — крикнул из глубины зала взъерошенный мужик, перепачканный помадой и разодетый почему-то в такие же перья, как остальные трансвеститы. — Спасай, мать, а то упыри нас порвут!
Марьванна успела увидеть отчаянного бойца лишь краешком глаза, и понять, что он защищает её Кощея от гнусных посягательств извращенцев, а потом размалеванные девицы встали плотной стеной, словно лес густой, выросший из пера пролетевшего ворона, и не стало видно ни Кощея, ни помогающего ему добра странна молодца…
Неизвестно, что имел в виду неожиданный помощник. Наверное, он рассчитывал, что Марьванна, оскорбленная до глубины души в своих эстетических чувствах старой закалки, из злобности натуры вызовет участкового, чтоб тот полнотою власти ущемил права и обуздал гнусных извращенцев.
Но в руках у Марьванны был меч-кладенец, честно добытый из запасников Марьи Моревны. Только что Марьванна прибыла из ТриДевятого. Она чувствовала себя не меньше, не больше — валькирией, прошедшей испытание нелегкое. Разве могла она дрогнуть хоть на миг, разве могла отступить, пусть даже и за участковым?! Нет! Она должна была сражаться! Вот только как!? Бить тростью красоток? Этак ей хулиганство пришьют и лёгкие телесные. К тому же, трость трансы могли отнять и поломать. Но как-то же меч трансформировался?
"Вообще, неплохо было б ремнем их отходить, — тоскливо думала Марьванна, которую страшный лес из трансветитов обступал все теснее. — Воспитать, значит…"
В порыве отчаяния прошаренная Марьванна решительно выкинула руку с палкой вперёд, и, мечтая о более привычном оружии, зажмурясь, громко выкрикнула:
— Авада кедавра!
Раздался смачный шлепок и истошный, полный ужаса и отчаяния визг, словно Мисс Мира перед выходом на подиум сломала ноготь.
Распахнув глаза, Марьванна с изумление увидела, что в руке её зажат солдатский ремень со знаменитой пряжкой со звездой, а Останкинская телебашня, до этого храбро преграждавшая Марьванне путь к Кощею, верещит и потирает ляжку, на которой поступают признаки Советского Союза.
Лес из злых ворогов-трансвеститов загомонил, заговорил ломающимися кривляющимися голосами, плотнее и зловещее обступая бесстрашную Марьванну, вышедшую на бой честный.
— О, май гаребел, женщина, что вы себе позволяете?! Это насилие над личностью и угнетение меньшинств! Такая взрослая, могла бы уже научиться уважению!
Непонятно, то ли заклинание было универсальное на все волшебные палки, то ли меч сам как-то узнал о желании Марьванны, но факт остаётся фактом. Палка таки превратилась в вожделенный ремень. И первый же урок меча-кладенца, со свистом приложенного к жопе, пошёл на пользу. Разукрашенная телебашня прекратила ломаться, из её капризного голоса исчезла томность, и рассвирепевший мужик с синяком на ляжке гаркнул молодецким грубым голосом:
— Ты с ума, что ли, старая, сошла?!
Голос этот, его интонации, злость и хамство в нем, показались Марьванне смутно знакомыми. Близоруко вглядываясь в набеленное лицо побитого, мстительная Марьванна сжала ремень покрепче и, взмахнув им, умело саданула извращенца по второй ляжке, да так, что тот подпрыгнул на своих высоченных каблуках, словно необъезженный конь в яблоках. Только в звездах.
— Мать, ты завязывай махач устраивать! — истерично, с претензией, выкрикнул побитый, растеряв мигом весь нежный девичий лоск, и Марьванна его тотчас узнала.
— Генка Пиявочкин?! — изумленно выдохнула она, присмотревшись повнимательнее и разглядев в разукрашенном чучеле своего непутевого выпускника. — Ах ты ж, тунеядец ты хитрый… Ах ты, ирод ты бестолковый! Сколько ж ты крови у меня попил…
«И теперь еще встаешь на пути к моему личному счастью!» — возопило все возмущенное, раненное навылет существо Марьванны.
Когда-то давно Генка Пиявочкин был притчей во языцех всей школы, а Марьванна была его классным руководителем и жертвой по совместительству. Генка вечно что-то затевал и, как правило, опасно, с разушениями вляпывался, только чудом выходя невредимым из передряг, а не очень молодая уже Марьванна, рыдая и прижимая надушенный платочек к заплаканным глазам, бегала к директору на ковер за выволочкой и до поздней ночи поджидала в школе вызванных Генкиных родителей.
Генка был нахален, ленив, заносчив, жесток и мечтал стать космонавтом.
Учиться он, правда, не хотел, беззастенчиво мечтая, что к тому времени как он окончит школу, интерфейс космических ракет будет не сложнее компьютера. А пока такую ракету не построили, Генка набирал свою бесстрашную команду из числа одноклассников. Он ставил бесчеловечные опыты, заставляя одноклассников поедать школьные цветы, и конструировал свое оружие, которым рассчитывал поработить инопланетную расу.
От оружия этого у всего класса были синяки, ссадины и шишки, а девочки не раз с рыданиями убегали домой, зажимая в мокрых горячих ладошках отстриженные под корень косички. Словом, у инопланетян не было шансов. Пиявочкин готовился к весьма конкретным действиям: всех инопланетных мужиков отлупить и надругаться над всеми инопланетными женщинами.
В кабинете директора Генка сидел, небрежно завалившись на стуле, надув губы и вытянув длинные голенастые ноги, мешая разъяренному директору метаться и читать ему нотацию. Директора и его гневных интеллигентных слов Генка не боялся, так же, как и рыдающей матери. В них он не чувствовал достойных соперников; мать грозилась выдрать, но не могла снять с дерева, и скандал с угрозами кончался тем, что она звездным вечером бегала внизу и умоляла спуститься, клятвенно уверяя, что пальцем не тронет.
И только Марьванна вселяла в Генку почти животный, первобытный ужас, как шаман, обожравшийся грибов и бьющийся в припадке. Ибо если ее допечь, из рыдающей слабой дамочки она превращалась в безбашенного Мстителя, в неукротимого Халка — не меньше. Не хотел бы Генка встретиться с ней на другой планете во время своей исторической миссии!
А все потому, что однажды Марьванна сорвала Генке отработку стыковки и спуска пилотируемого корабля. В качестве краш-манекена в ржавое старинное корыто по приказу властного жестокого Генки посадили мелкого шибздика и спустили и крыш гаражей по трубам теплотрассы. Шибздик орал, корыто гремело, летя в неизвестность и, скорее всего, в реанимацию.
Тут бы и конец настал пробнику пилота, но словно из-под земли вынырнувшая Марьванна на полном ходу настигла и с нечеловеческой силой остановила корыто, набравшее нехилые, как боб на обледеневшей трассе, скорость и массу. Легче остановить на скаку коня, чем шибздика в корыте.
А затем, рыкая словно чужой или хищник, бесстыдно и дерзко разорвав новую юбку до самого пояса, на каблуках, она исступлено гналась за перепуганным Генкой по крышам гаражей и догнала, вследствие чего Генка, чемпион школы по бегу, получил психологическую травму на всю жизнь.
Он был больше не сильнее и отважнее всех.
После того, как дикая неукротимая Марьванна, вопящая, как Тарзан на лианах, силой стащила его с гаражей, и, бесстыдно мелкая обнаженным бедром, за ухо протащила по всей улице, Генка утратил свое гордое звание альфа-самца, и долго реабилитировался дикими выходками перед своей скептически настроенной космической командой.
…Теперь, значит, ВДВ и шоу трансвеститов… Какая причудливая фантазия была у Генки!
— Атас, братва! — прогорланил загнанный в угол Генка могучим, как рев оленя, голосом. — Горгона!
Ее старое школьное прозвище вовсе вывело Марьванну из старческого оцепенения, она снова ощутила драйв, на губах — привкус паров нагретого на солнце гаражного рубероида, приятно подающегося под каблуками ее туфель.
— Кобылкин? — ахнула Марьванна, вглядевшись в еще одно «девичье» перепуганное лицо. — Звёздный? Кацман?!?!?!
Стройный изящный Кацман не ответил. Только застенчиво поправил на интеллигентном носу тонкую оправу очков, и Марьванна поняла, что, наверное, зря тогда остановила его несущийся к краху боб… Словом, вся космическая команда была тут, и даже пробник пилота — тоже. Но сейчас эти перепуганные ряженые мужики были не ее учениками, а она — не их учителем, и, наверное, пришло время поквитаться. Поистине адская улыбка раздвинула губы Марьванны, и она со свистом полоснула ремнем Кацмана по ногам, мстя за все годы школьной жизни чудесной.
— Остолопы! — проревела она, подражая Халку, выгибаясь в своем желудочном неудержимом яростном хохоте. — Неучи! Лентяи!
— Жги, Маняш, — подал мрачный голос кот. — Тут уже ничего не спасти!
Сила чудная заструилась по жилам Марьванны, меч-кладенец волшебный запел в ее руках, делая ее сильнее, мудрее и бесстрашнее.
Словно дембель за новобранцами, гонялась неукротимая Марьванна за перепуганными вопящими жертвами общего образования, оставляя на их филейных частях четкие, как знак качества, звезды, словно на фюзеляже самолета — по количеству сбитых. Вцепившись в роскошные волосы Генки, Марьванна дернула — и попятилась, с изумлением сообразив, что они, кажись, настоящие. Дивные ухоженные локоны до самого пояса…
— Ах ты, паршивец! — взвыла Марьванна, припоминая, как Генка в борьбе за власть и право называться альфой в общем стаде, налил суперклея в ее роскошную косу и приклеил ее к спинке стула… Больше длинных волос Марьванна не носила никогда.
— Мария Ивановна! — в ужасе верещал Генка, когда одичавшая Марьванна, отбросив в сторонку ремень и безжалостно намотав на кулак Генкины буйные кудри, вдруг извлекла из кармана мелкую трехголовую ящерицу и ловко, словно из зажигалки, высекла из нее опасную искру.
Зажигалка Горыновна, радостно пуская огненные сопли, заклацала острыми зубками со всех трех голов, и Марьванна провела ею, как бритвой, Генке против шерсти. Запахло паленым. Ящерица грызла в три горла и радовалась. Генка рыдал, глядя как под ноги постаревшему, но все такому же неукротимому и дикому Халку сыплются его волосы. На голове Генки все больше и больше зияла горящая огнем плешь.
— Не на-а-а!.. — взвыл бесповоротно изуродованный Генка, похожий на лысого японца с древних гравюр. Халк с рыканьем отпихнул его и направил свою ящерицу на Кацмана. С него был спрос особый: Кацман в школе подавал надежды и шел на медаль. Но путешествие в бобе показало ему, что не в учебе счастье, и он забил и примкнул к Генкиной команде.
По заданию Генки Кацман гадил исподтишка, изощренно, с выдумкой, мелко, но остро, обидно и никогда не попадался.
И за это Марьванна с него шкуру готова была спустить.
Его она побрила особо тщательно, налысо. Ее огненная ящерица радостно вылизала его ушастую, круглую, как биллиардный шар, голову до абсолютной блестящей гладкости, не забыв о бровях и волосах в носу. Кацман экзекуцию вынес стоически, молча, всем своим философским видом показывая, что заслужил.
Отыгравшись на Кацмане, Марьванна с видом упыря, испившего крови, отпихнула свою бездыханную жертву и отерла пот трудовой со лба. То, что еще недавно было войском темным, враждебным, несокрушимым, ползало по полу, охая и ахая, собирая остатки своих волос, разбитое наголову. Марьванна, эпичная и могучая, вышла из боя победительницей.
Кощей и его помощник верный сидели потрясенные у барной стойки, когда неукротимая, но слегка запыхавшаяся Марьванна подошла к ним уверенной походкой Буденного и рухнула на стул. Вслед за ней, меж телами поверженных врагов, задом наперед шел кот, подтаскивая к барной стойке меч-ремень, и последним катился оробевший, непривычно молчаливый клубок.
— Ну, сильна, мать, — уважительно протянул трансвестит Серега. — Амазонка! Валькирия! Айда к нам, в импресарио? У тебя знаешь, какая дисциплина будет? Во! Денег заработаем.
Марьванна кинула на Серегу огненный осуждающий взгляд.
— Стыдно должно быть, молодой человек! — укоризненно сказала она, махом опрокидывая рюмку текилы для успокоения.
— А я что, — тут же дал заднюю Серега. — Я ничего. Костян, — он свойски толкнул Кощея в бок локтем, — мамка твоя, что ли?
Красавец Кощей не ответил, пристально глядя на раскрасневшуюся Марьванну. Марьванна молчала, так же пристально глядя на Кощея. Между ними потрескивали робкие искры. Хрустел ишиас.
Впервые Кощей внимательно посмотрел на свою нечаянную домохозяйку, и она показалась ему немного привлекательной. Все то, что так поразило его когда-то в Марье Моревне, было в Марьванне тоже, но без монументальных стероидных излишеств. Марьванна ничем не уступала Марье Моревне, и даже превосходила ее маневренностью, быстротой и внезапностью атак и мозговым превосходством.
«Вот это женщина!» — благоговейно подумал Кощей, глядя в дерзкие синие глаза Марьванны. То, что Марьванна явилась сюда, вооруженная артефактами Марьи Моревны, говорило о многом. В частности о том, что старушенция просто отжала их у богатырши хитростью. Или стащила. А это дорогого стоит! Она была отважна, сильна и решительна. Эти качества Кощей очень ценил. Но стара — ах, какая жалость! О том, что Марьванна могла добыть артефакты силой любви, Кощей как-то не подумал. Точнее, подумал, сразу подумал, но тотчас же отмел эту глупую мысль прочь. Старушки разве умеют любить?.. Кого?!
«Ну, хоть бы пятьдесят лет назад», — словно оправдываясь, подумал он, и взгляд от Марьванны отвел, чем ввел ее в уныние а кота — в оторопь. У него даже уши повяли от расстройства. Все же, кажется, он искренне привязался к Марьванне и болел за нее и ее сердечные дела. Геройская схватка Марьванны за освобождение Кощея по его скромному разумению должна была настроить Кощея на благодарность, а там уж по древне-русски честным пирком, да за свадебку, но нет. Благодарность и любовь были далеки друг от друга. Суровая действительность этого мира не допустила такого простого сближения.
— А что это за девицы такие странные, — вместо слов восхищения, которых Марьванна заслуженно ждала, произнес он. — Вроде, снизу мужики, а сверху бабы?..
— Так век такой, милок, — фыркнула разочарованная Марьванна, краснея. — Чего хошь пришьют, чего хошь отрежут.
— Как же можно хотеть пришивать и отрезать такие вещи?! — изумился Кощей.
— Извращенцы, — небрежно пожала плечами победительница Марьванна.
— Ты вот что, Костян, — оживился трансвестит Серега. — Обожди меня тут пяток минут! Я ща переоденусь и к таким девочкам тебя отведу — закачаешься! Ну, готов?
