Глава 20. Там, на неведомых тропинках…
Зловредный Кацман оказался никудышным стратегом и таким же отвратительным полководцем. Своею злою волшебною волей он кидал все свои войска в бой одновременно, совершенно позабыв о том, что они не знают, что сражаются на одной стороне и своим видом зловещим, устрашающим деморализуют друг друга. Примерно как опаршивевшая Колесничиха — Петровича.
В их недолгом романе с этой дамой изначально не было искренности. Марьванна ведь могла только слышать, но не могла видеть, чем Колесничиха завлекает наивного и доверчивого Петровича. А тот попался совершенно случайно, и все потому, что был слегка подслеповат, черт их всех подери, этих баб!
К самой Колесничихе Петрович не присматривался. Ну, баба и баба. Цветы на шляпке и строгий взгляд. Но как-то раз, проходя мимо ее балкона, густо оплетенного всяческой растительностью, которую Колесничиха разводила каждое лето, Петрович получил шлепок воды по цигарке и гневно вскинул очи вверх, дабы узнать, кто это там балуется.
И взору его предстало изумительное зрелище! Такое, что и дух захватило, и Петрович ощутил сильнейшее головокружение оттого, что вся кровь с верхнего этажа с шумом и ревом Ниагарского водопада ушла вниз, отлила от мозга.
Бесстыжая Колесничиха, полагая, что с улицы не видно, копалась мирно в своих горшках, стоя на балконе совершенно нагишом, то есть натурально — в одних крошечных девичьих трусиках на кокетливых бантиках. Над цветущими маргаритками парила ее голова с озабоченным лицом и очками, повисшими на кончике носа, а под богатой зеленью, меж балконных прутьев, были видны идеальные, прекрасные молодые ноги, щедро позлащенные загаром, кокетливые трусики и плоский животик.
Этого Петрович так просто перенести не мог и под благовидным предлогом серьезного разговора залип под балконом на долгое время…
Потом были долгие разговоры под луной, и всегда бессовестная Колесничиха являлась на свидание в одних только трусиках, волнуя кровь Петровича идеальными формами и умиляя разными носочками на стройных ножках.
А потом случилось страшное.
Разыгравшийся ветер сорвал с влюбленной безумной головы Петровича кепку и Колесничиха, ахнув, рванула ее ловить на противоположный конец балкона. Рвануть-то она рванула, а ноги, так волновавшие воображение Петровича, остались стоять на месте. Потрясение было так велико, что слабовидящий Петрович с минус двух обрел прямо-таки идеальное стопроцентное зрение, и изумленным взором увидел, что объект его желаний — это старый пластмассовый манекен, который целомудренная Колесничиха облачила в трусы и приспособила как ножки под летний столик.
Никогда еще Петрович не чувствовал себя таким обманутым!! Его самые чистые чувства были уязвлены и осмеяны, и теперь он полагал, что от Колесничихи можно ожидать чего угодно. Чуйка шептала ему, что старуха может еще и не так надует. И не подвело-таки чутье Петровича!
Сейчас, в свете заходящего солнца, зеленая опаршивевшая Колесничиха казалась ему посланницей Ада. Петрович, вспоминая отслоившиеся от его идеала ноги, мстительно думал про себя, что теперь эта старая обманщица, охотница на мужчин, просто забыла накраситься, замазать все свои прыщи и вставить челюсть на место.
— Бери его! — позорно выкрикнул Петрович, стараясь подтолкнуть вперед Кощея, но тот прилип к Петровичу мертвой хваткой. На мостках произошла легкая заминка, потому что соперники, упираясь ногами, каждый толкал другого к Колесничихе, а та шла мелкими угрожающими шажками и бездушно, как зомби, улыбалась. Ужас, да и только.
Садилось солнце.
Жижа, высовывающаяся из трясины, тихонько хихикала.
В этот недобрый час пустырь, заросший бурьяном и полынью, огласился нечеловеческим воплем, да таким, что и Колесничиха вздрогнула. Страшнее призрака, размахивая руками так, что шляпки поганок разлетались, к месту битвы спешил Андрюха, волочась на поводке вслед за своей толстой бодрой псиной, и загривок его щетинился мухоморами. По идее Кацмана Андрюха должен был напасть на Кощея и добить его, но вместо этого почему-то накинулся на Колесничиху.
— Старая поганка! — гневно выкрикнул он, потрясая перед зеленым носом Колесничихи пальцем с толстым, как кора дуба, темным ногтем. — Твоих рук дело?! Это все твои ягодки, яблочки, ранетки! Угостила своей заразой! Посмотри, что теперь со мной?!
Отчего-то тот факт, что он пил водку с призраком-барсуком, не натолкнул его ни на какие мысли. Алко-солидарность не позволяла думать плохо о собутыльнике, и потому вся ответственность за непонятное заболевание была возложена на плечи Колесничихи. Она была назначена источником непонятной заразы. Вероятно, был еще какой-то телесный контакт, о котором мы ничего не знаем. Но, так или иначе, а Андрюха грешил именно на Колесничиху.
Зрение Петровича от испуга начало близиться к совершенству микроскопа.
— Мыть надо было! — неприятным голосом и абсолютно не шепелявя отозвалась язвительная Колесничиха, имея в виду что-то свое, ведомое только ей одной. Заросший грибами, как трухлявый пень, Андрюха, радовал ее злопамятное сердце. Накануне все этих событий Колесничиха действительно почти силком угостила Андрюху крыжовником с собственного огорода, презентовав вместе с ним и самую нарядную тарелку и пару ласковых взглядом. Случайные свидетели утверждают, что из ее дома он вышел спустя аж пару часов. То, что он опаршивел еще хлеще нее самой, показалось Колесничихе провиденьем, покаравшим старого ловеласа за блудливость и неверность, что она тотчас же Андрюхе и высказала.
— Черт знает что сам подцепил от своих баб! — сварливо верещала Колесничиха, переключив свое внимание с Кощея и Петровича на Андрюху и его меланхолично оправляющегося в зарослях пса. — Трешься об кого попало, а потом кто-то виноват тебе!? Может, это ты меня и обчихал своим спорами!
Садилось солнце.
В ветвях дуба бесновался незадачливый Кацман, злящийся на свое войско и неумелое руководство. В полыни, перед стратегически важны мостками, сцепились Колесничиха и Андрюха, поливая друг друга отборной руганью и прореживая веселую поросль поганок на загривках. Быстро, как юный мальчик, бежал с поля боя в сторону дома старой любовницы струсивший и отступивший босоногий Петрович.
Медлить больше было нельзя.
Оттолкнув зазевавшегося меланхоличного пса, задумчиво обнюхивающего ноги Кощея на предмет искусать тощие икры, Кощей в длинном прыжке, достойном золотой медали, с треском габбановых штанов и с чавканьем врезался в лужу, теряя в первом олимпийском толчке сапог. Вторым прыжком он потерял и второй, застрявший в жидкой грязи, и третьим прыжком благополучно приземлился на сухом травяном бережку.
За его спиной был бой и сцепившаяся в выяснении полувековых отношений пара. Впереди маячило окно и бледная от переживаний Марьванна.
— Мария! — вскричал радостно Кощей, размахивая своей палкой. — Я иду к тебе!
Бодрой рысью он обогнул трансформаторную будку, пачкая свои идеально белые носки об асфальт, и, радостно улыбаясь во весь рот, как какой-нибудь Ванька-дурачок, распахнув объятья, сверзился на одно старческое подагрическое колено в тени дубов-колдунов, глядя на зареванную Марьванну искренними, полными счастья глазами.
— Марьюшка! — проорал он совершенно несолидно для черного властелина. — Выходи за меня! Ты одна мне нужна! Весь мир к ногам твоим положу!
— Кощейка! — зарыдала Марьванна, утирая катящиеся по щекам слезы. — Что ж ты дуралей у меня такой?!
И тут бы и сказать ей «да» дрожащими губами, тут бы и броситься вниз, в объятья пламенные. Но не бывало на Руси счастья простого, без подводных камней. И сам Кацман ужасный, набравшись духу, решил с дерева спуститься да надавать Кощею по шее, свести несчастного в реанимацию и любящие сердца разлучить.
Обернулся Кацман злой в ворона черного, каркнул, сзывая рать свою злобную, нечистую. Зашевелились кусты высокие, и полезли отовсюду из полыни девицы-красавицы, отбором Кощеевым недовольные. Они ругали его словами распоследними, требовали пересмотреть итоги конкурса и возместить им ущерб, нанесенный участием.
И Колесничиха перестала лупить Андрюху так, что опята с него гроздями сыпались. Яростно двинулась она в сторону кощееву, обвиняя в том, что с появлением его в доме настал беспорядок и ситуация антисанитарная. А надо всем этим ворон черный кружил и смеялся, издеваючись.
Но и Кощей был не лыком шит. Ударился он оземь и превратился в носатого, клювастого попугая экзотического, чем самого себя удивил немало. Однако, делать было нечего, в этом виде надобно биться было.
И махнул он крылом налево — все девицы наземь пошлепались, вывернув ноги коленками вострыми вверх, и превратились все в жаб разноцветных, губастых, грудастых. Запрыгали они по асфальту, злобно квакая, и Генка из свиты кощеевой, придя в себя, смыл их всех из шланга дворничьего в лужу черную, под мостками хлипкими. Посмотрел на них Кощей — и заплакал от жалости. Ведь помрут этак зверушки несчастные. Язык за комариком меж дутых губ не пролезет, резиновые жабьи сиськи потонуть-спрятаться в воде не дадут. Так и будут плавать, бедные, лапами в воздухе размахивая, пока не растерзают их звери лютые. Вон Андрюхин толстый пес, например. И махнул Кощей правым крылом — снова жабы перекинулись в девиц красивых, только молчаливых, с вытаращенными от страха глазами. Долго еще девицы в себя приходили, коленками вверх в полыни лёжучи.
И двинулась страшная Колесничиха, понося Марьванну словами противными, и грозилась в дом к ней влезть да в кастрюльки наплевать. Что красоту и здоровье ее порушить в виде мести якобы праведной и справедливой. Но не зря Жижа из болотца своего наблюдала за побоищем лютым. Все ж желание стать человеком, полезным обществу, крепко засело в душе ее. Хоть не телом, так делом! Выползла она на мостки, скользким пузом чавкнула и бросилась под ноги Колесничихе как Анна под поезд, бесстрашно и без оглядки!
И поскользнулась Колесничиха на Жиже болотной, ногами в Жиже запуталась да и сверзилась в болото с жирным чавканьем!
— Ира! — вскричал поганочный Андрюха, тотчас забыв о всех разногласиях, бросаясь к тонущей в ряске, как «Титаник» во льдах, Колесничихе. — Ты не ушиблась?! Кости целы?!
— Андрю-ю-юша, — стонала угасающим голоском Колесничиха, махая вокруг себя руками словно в беспамятстве. За эти-то скользкий руки ее и ухватил небрезгливый Андрюха и потянул павшую женщину из болота как бегемота. — Спаси-и-и-и меня…
А меж тем под тучами фиолетовыми, в громыхании грозы сходились два черных властелина, ворон-Кацман да Кощей-попугай. Они кружили друг против друга, так и норовя долбануть клювом вострым или когтями поцапать стальными. И струя, данная Генкой из шланга поливочного, злого ворона Кацмана не напугала и не достала даже.
Садилось солнце, шумел дуб. Орали птицы.
Вдруг ни с того, ни с сего взбрыкнул шланг поливочный в сильных руках Генки, пеной морской ливанула вода к корням дуба. Запахло бризом, солью и водорослями, загрохотало в почерневшем небе, показывая, что основной ужас на подходе, и из образовавшегося непостижимым образом прилива, в чешуе, как жар горя — нет, нет, не богатыри, а Марья Моревна, брякая снаряжением, с водопадами, скатывающимися с ее могучих плеч, шагнула в действительность.
Повисла тишина оглушительней, чем над Америкой, в сторону которой летела ядерная ракета от враждебной Империи Зла СССР.
Марья Моревна тяжело дышала после длительного подводного заплыва без акваланга. Но это упражнение не отняло у нее слишком уж много сил, а потому все от нее попятились, нутром чуя, что эта суровая женщина-военный сейчас будет раздавать всем заслуженные призы и звания по справедливости. Генка, отслуживший в рядах доблестной армии, выпустил брыкающийся шланг и отдал Марье Моревне честь, опознав в ней ажно целого полковника.
— А кто будет подполковником, — тяжелым голосом зловеще пообещала Марья, обводя собравшихся недобрым взглядом, — мы сейчас узнаем.
Серьезная, но влюбленная женщина с надеждой во взоре разыскивала меж незнакомых ей лиц Кощея Трепетовича — и не находила. Но в том, что он был здесь, Марья была полностью уверена: всюду хаотично валялись девы, пахло дракой. А Кощей всегда отличался небережливым отношением к ресурсам…8c847c
— Где Кощейка мой? — деловито меж тем осведомилась Мария в погонах, стаскивая с рук тяжкие боевые рукавицы.
— Не твой, а мой! — проорала гневная Марьванна, высовываясь из окна.
Марья Моревна глянула в сторону соперница, нахмурила мощные надбровные дуги, закусила губы алые. Ревность терзала ее сердце, истосковавшееся по любви и ласке, а потому хотелось лихой Марье Моревне боль и страдания причинять, большому количеству народа одновременно.
— Поубивать вас всех, штоль, — грубо и печально произнесла Марья Моревна. — Ну, ты, длинный! Говори где Кощей мой, или я голову тебе сверну! Смерть лютую свою найдешь тут же!
Генка, которого Марья обозначила длинным, судорожно сглотнул и начал мысленно молиться.
— Да вон же он, в ветвях дубовых скачет! — проорала голосом человеческим неуемная Жижа, жаждя спасать и защищать.
Туго соображающая Марья Моревна подняла голову к солнцу и прищурила глаз.
В ветвях дубовых сидели огромный попугай и перепуганный смирный ворон в золотой массивной короне. Но попугай был сине-зеленый и сливался с листвой, а значит, Марья увидела только ворона. И так как Кацман был больше похож на Кощея, чем сам Кощей, все пристальное внимание Марьи сосредоточилось на нем.
— Поди сюда, кому сказала, — суровым голосом произнесла Марья. — Сам спустись, а то хуже будет!
Но побледневший от ее слов ворон прикрылся крылом и спускаться нипочем не хотел.
— Ты, длинный, — снова пристала Марья к Генке, стоящему по стойке «смирно», — а ну, полез на дерево и ворона мне снял! А то голову оторву. Тебе.
Генка, конечно, не полез. Не то, что он боялся Кацмана — нет. Но и сдавать товарища, пусть и бывшего, суровому полковнику вместо Кощея тоже было как-то нехорошо. Поэтому он остался на месте, мужественно готовясь к смерти.
— Да рукавицей! — снова проорала нахальная неугомонная Жижа со своего болота. — Рукавицей его сбей! По морде, по морде ему!
Услыхав это, Кацман с хриплым карканьем снялся с дубовых ветвей и рванул со всех крыльев прочь, но тяжкая рукавица Марьи, чемпиона по броскам тяжелых предметов в цель, настигла его в полете, и он сверзился сверху и ударился с воплем оземь, потеряв птичий вид и стеная на залитом холодной водой асфальте в своем собственном, изящном и стройном теле.
Пока контуженный падением Кацман стонал и охал, Марья Моревна подбежала к своей добыче с целью надавать ему живительных оплеух. Но, увидев незнакомого человека, замерла, и некоторое время рассматривала тонкие кацмановские черты под интеллигентными тонкими очками. На ее суровом лице отразились противоречивые чувства. С одной стороны подлог был налицо, и цель ее — месть и возвращение неверного возлюбленного, — достигнута не была. А с другой стороны…
— Он мне нравится, — густым, томным и несчастным голосом произнесла Марья, покровительственно похлопав приходящего в себя Кацмана по щеке. Учуяв, чем все это может пахнуть, Кацман с воплем рванул прочь, но Марья ухватила его и закинула себе на плечи, как лисий воротник. Громко заорал в ветвях пораженный женским коварством Кощей, но дело было сделано, Марья приняла решение.
— Я добрая, — утешая бьющегося в панике Кацмана, произнесла Марья. Она поправила на плечах его безвольно повисшие руки, обернулась с чуточку виноватым видом к притихшему люду и произнесла: — Ну, прощевайте, что ли…
И ушла в море-окиян со своей новой золотой рыбкой.
Вмиг тучки разбежались. Андрюха выудил свою Колесничиху из грязной лужи и заботливо сопроводил ее домой. Кощей слетел в раскрытое окно к своей Марьяше и, обернувшись в прилично одетого гражданина, пылко обнял ее, прижавшись бледной щекой к ее щеке — мокрой от слез и горячей.
— Маняша, — с придыханием прошептал он, улыбаясь во весь свой зубастый рот и замирая от нахлынувшего счастья. — Заживем теперь, Марьюшка! Ох, и заживем!
А где-то за трансформаторной будкой Генка, ошалев от нахлынувшей на него радости жизни, могучим галопом несся по черной луже, разыскивая свою спасительницу.
— Дорогой ты мой человек! — выдохнул он в свои ладони, где выловленная из-под мостков смущенная Жижа поместилась целиком и полностью. — Ты ж спасла меня, ты ж меня из стройбата вытащила!.. Это ж!..
Глубокая благодарность переполняла могучую грудь Генкину. Позабыты были и трансвеститские танцы, и стринги, и жизнь расстилалась перед ним широкой дорогой. В порыве искренней благодарности присосался Генка ртом к странной говорящей жабе, защитившей его от гнева Марьи Моревны, и пылко целовал ее до тех пор, пока в руках его не оказалась девица прекрасная, с высшим экономическим образованием, строгих правил и худого сложения, с короной на башке, прибитой набекрень.
— Нашел тоже, где лобызаться, — грубовато сказала тонкая девица-красавица, сурово поджимая губки и обиженно опуская глазки, отряхнув зеленый подол. — Шляться по ночам тоже привычка твоя? Вот позабудь о таких привычках. Я этого не люблю. А то к маме уйду!
