Глава 21. Хэппи энд

И все прошло.

Дворник перекрыл воду, и морской прибой, пахнущий йодом и чайками, перестал лизать дубовые корни, разворотившие черную мать — сыру землю. Златую цепь с дуба все же кто-то спер, и стал дуб просто огромным, могучим деревом. Таких не много, но все же встречаются.

А еще пришел молоденький розовощекий участковый и пожурил жителей развоевавшегося дома.

— Младший лейтенант Смирнов, — представился он, лихо козырнув Андрюхе, тащившему охающую Колесничиху до дома. — Непорядок, граждане. Нарушаем. А такие солидные люди…

Молоденький Смирнов осуждающе покачал головой и поцокал языком, рассматривая внезапно выросший многовековой дуб и матерого котище, трущегося об его серые форменные полицейские брюки.

— Озеленение двора — похвально, — голосом со стальным самообладанием произнес лейтенант, наклонившись и погладив лохматую голову кота. — Котики породистые — тоже хорошо. А вот шум — это уже непорядочек. Жалуются на вас соседи. Ссоритесь, кричите, скандалите…

— Да ни боже мой! — клятвенно прижимая руки к груди, прощебетала воскресшая мгновенно Колесничиха, улыбаясь всем своим измятым зеленым лицом, и заботливо стряхнула свежую поросль поганок с Андрюхиной макушки. Смирнов недоверчиво хмыкнул, рассматривая зеленеющую парочку, и ненавязчиво сбил с плеча Андрюхи особо крупный мухомор.

— А еще они дрались! — наябедничал кот, потираясь бочком о серые штаны и глядя влюбленными сияющими глазами в недрогнувшее лицо Смирнова. Но участкового, насмотревшегося по долгу службы всякого, такими мелочами было не пронять. Он лица не потерял и честь мундира не опозорил. Смирнов вам не Тихонов. Коты говорящие, бабушки зеленые, дедушки, потерявшие человеческий облик — все это находилось на его участке, и с этими людьми ему было жить бок о бок и смотреть за порядком. Поэтому в обморок падать времени не было.

— Непорядок! — твердо подытожил молоденький Смирнов, нажимая на черный нос котищи, как на кнопку звонка. — Несолидно! На первый раз ограничимся предупреждением. Меры принимать потом будем.

И Смирнов, еще раз козырнув, твердой поступью двинул в сторону пустыря — разгонять приходящих в себя жабо-дев, распугивая их штрафами за непристойное поведение и низкую социальную ответственность.

А поздно вечером у Марьванны на кухне, доедая утренние пирожки, приютилась вся компания.

Утомленный путешествиями клубок дремал под столом, мелкая Горынышна сидела на столе, облизываясь, а примирившиеся кошки — котище Яги и персиковая Матильда Марьванны, — дружно лакали из блюдца сметану.

— Ну, Маняша, — блестя оживленными и влюбленными глазами, потирая руки и явно волнуясь, произнес Кощей, — давай подумаем теперь…

— О чем же думать нам, Кощеюшка, — так же влюбленно ворковала Марьванна, подливая Кощею чая, который ей от радости удалось заварить особенно удачно. — О чем же думать нам еще, родной мой, хороший мой?

И Кощей млел, растекался сладкой лужицей. Никто его — хоть молодого, а тем паче старого, плешивого, — хорошим и родным не называл. Ни в чьих словах не было столько искренней теплоты, настоящего обожания. И от этих слов сладких Кощей чувствовал, как бьется быстрее его сердце бессмертное.

— Ну как же о чем, Маняша, — шептал Кощей, ласково прихватывая Марьванну за руку и тем вызывая румянец на ее щеках. — О ТриДевятом, конечно. Пойдешь ли со мной туда?

Вот тут стоит признаться, что Кощей страсть как боялся произнести эти слова, но все же сказал их. Ну, а как вы думали? А вдруг невеста заупрямится? А вдруг передумает? А вдруг напугается дом родной оставлять? Сказала ж Яга, зелье оборотное вручая — «только если уверен будешь».

И вот Кощей-то уверен был на все сто процентов. А Мария его?..

Ужасно не хотелось ему терять то, что он обрел. Ласковые слова и влюбленный взгляд.

Но Марьванна и тут не подвела.

— А чего же думать тут, Кощеюшка, — ласково сказала она, решительно вытряхнув из памяти свои несбывшиеся мечты и чаяния, связанные с этим миром, с этой жизнью, с паскудником-Андрюхой. — Куда ты, туда и я, милый мой. Только кошечка моя с нами! Не могу ее бросить тут одну.

Кощей просиял, улыбнулся, как школьник наивный и восторженный.

— Ура! — сказал он.

Из своего заветного чемодана он достал бутыль заветную, с настойкой волшебной от Яги.

— Это вот нас вернет в ТриДевятое, — сказал он, показывая Марьванне мерцающую загадочно жидкость. — Прямо в замок мой зачарованный.

— Замок, — мечтательно протянула Марьванна, организовывая чашки под кощееву настойку. — А чего мы делать будем, Кощеюшка? Я ж, поди, тебе больше девок не дам красть! — Марьванна строго погрозила пальцем Кощею.

— Какие ж девки, Маняш?! — искренне удивился Кощей, делая честное лицо и разливая по чашкам зеленое, как «Тархун», зелье. — Что ты! Я ж однолюб, в общем-то. Девок-то я воровал в жены себе, ну, а они не схотели, эх… да и черт с ними! А мы уж найдем, чего делать.

— Маняш, нам-то плесни, — тягучим и сладким голоском мурлыкнул кот, щуря довольные глазища. — Мне тоже на родину надо. И Горынышну не обдели, не забудь. Зажигалке не место тут, погибнет в одиночестве, малая…

— И мне, и мне! — выкатился из-под стола клубок. — Хоть ниточку смочить, да! Вы таки будете не в том состоянии, чтоб ногами путешествовать и руками добро свое держать! Так что прошу меня отправить первым классом! Никогда не путешествовал так…

Марьванна плеснула котам в опустевшую миску зелья, и те усердно заработали язычками, лакая волшебную воду. Нетерпеливая Горынышна улучила момент и нырнула вниз тремя головами в чашку Марьванны. На клубок просто плеснули шлепком, промочив черную пряжу. Миг — и никого, кроме Марьванны и Кощея не стало на кухне. Даже Матильда испарилась.

— Ну, наша очередь? — произнес Кощей.

Зелье Яги было на вкус точь-в-точь, как очищенный семидесятиградусный первач. У Марьванны от первого же глотка слезы брызнули из глаз, сперло дыхание, и в голову мягко стукнуло мертвецкое опьянение.

— На живой воде, что ли, она самогон свой варит, — еле ворочая языком, пробормотал мигом окосевший изумленный Кощей, и свет померк в глазах Марьванны.

****

Проснулась Марьванна на удивление легкая, свободная, словно и не пила настойки огненной, не вырубалась спьяну. Это пробуждение вообще можно было назвать самым сладким и приятным за последние лет этак… уж и не вспомнить. Шуршала чистая свежая рубашка, пахнущая лугом и солнцем, мягкая перина как волны покачивала на себе разнежившуюся Марьванну.

Ничего не болело и не тревожило. Не хрустел чертов ишиас, не сводило ногу и шейный хандроз не беспокоил. Марьванна со вкусом потянулась, чувствуя, как вместе с кровью звенящая жизнь разливается по ее телу, и даже заверещала от наслаждения, растопыривая в восторге пальцы на ногах.

— Как хорошо-то! — проверещала Марьванна, выгибаясь дугой, вытягиваясь, дрыгая ногами. Этак сладко она потянуться давно не могла — боялась, кости переломаются. Это она потом уж сообразила — когда руки ее в косах длинных запутались, и Марьванна распахнула перепуганные глаза, уселась торчком в постели, испуганно озираясь.

Да уж, зелье качественно перенесло ее в ТриДевятое. То, что она в замке Кощеевом, сразу понятно стало, потому что горница, в которой проснулась Марьванна, была словно вырублена и сложена из черного мрамора. И на потолке каменьями разноцветными разукрашена.

Постель, в которую бесчувственную Марьванну положили руки заботливые, было высокой и пышной, как стог сена. На перине белоснежной, пуховой, лебяжьей, боков не отлежишь. И рубашку белую на Марьванну надели из самого тонкого и нежного полотна, с узором искусно вышитым, жарким.

А самое-то забавное было то, что снова Марьванна опасно помолодела. Тонкие пальчики на ее руках были молодые. И ноги молодые были, и талия не напоминала больше мамонта. Косы русые, чуть растрепавшиеся, перевиты были лентами атласными, алыми, и в ушах серьги коралловые болтались.

А рядом с нею, почти утопленный в мякоти перины, спрятав голову от шума под подушку, спал кверху спиной какой-то мужик. И, судя по длинной, ровной, чуть смуглой спине, мужик тот молодой был… и руки его, прижимающие подушку, были молодыми.

— Ай! — взвизгнула Марьванна, стыдливо прикрываясь одеялом и тыкая в постороннюю спину ладошкой. — Кощеюшка?!

Зашуршала постель, заспанный Кощей зашевелился, выдернул лохматую кудрявую голову из-под подушки, щуря темные глаза — и так и сел, увидев помолодевшую Марьванну рядом с собой.

— Мы снова помолодели, Кощеюшка, — пробормотала Марьванна, ликуя, стыдливо рассматривая красавца-Кощея.

Если б она была более искушенной в области колдовства, то она услышала бы далекое хихиканье Яги, и ее хитрые слова: «Это подарок мой вам к свадьбе. Только истинная любовь-то чудеса творит, которые со временем не развеиваются!»

Но она не услышала. И Кощей не услышал, потому что у него в ушах зашумело, как от хмеля, он даже рыкнул свирепо и страстно, опасно карабкаясь по перине к Марьванне.

— Кощеюшка?! — недоверчиво и чуточку испуганно пискнула Марьванна, шокированная его напором как у голодного дракона.

— Марьюшка! — брутально рыкнул Кощей, наползая на Марьванну как варан. — Голубка моя белая!

Вот теперь Кощею не хотелось читать стишков. И на Горыныче не хотелось кататься. А целовать уста сахарные — очень хотелось. Ну, и того, о чем Яга говорила — тоже хотелось пожамкать. Он растрепал косы русые красавицы Марии Ивановны, исцеловал ее щеки нежные, обнял ладонями лицо прекрасное и целовал, целовал уста сахарные, удивляясь, на какие, оказывается, приятные вещи можно тратить молодость.

А потом все было, да с таким громом и звоном, что Лягушка-Царевна велела коней своих перековать — мол, уступают в децибелах, а это несолидно и для репутации ее недопустимо.

Но и это не помогло; и долго, долго еще гром и звон над тридевятым стоял, искры из окон сыпались, да кровать кощеева скрипела, а над полями смерчи крутились, закручивая к небу розовые лепестки цветочные, на сердечки похожие.

****

Кот сидел на срубе потаенного колодца с живой водой да смотрел, как пляшут солнечные зайчики в ведре, которое Яга тащит наверх.

— Нынче косметические процедуры? — лениво осведомился кот, щурясь и сторонясь от колодезных прохлады и сырости.

— Да, — небрежно ответила Яга. — Немножко поистерлась я, надо б форму вернуть.

И она надежно колодец закрыла, ветками закидала, лопухами задвинула.

— Ох, и хитра ты, Ядвига, ох, и умна! — щурясь, похвалил кот. — Как ловко Кощея-то женила! Да и Марьванне подсобила…

— Да срам какой, — сварливо буркнула Ядвига, плеща живой водой во вспотевшее лицо. — Потомственная ведьма, пра-пра-правнучка моя, а одна мыкается! Молодость была, красота была, а мужика себе не нашла! Все по Лешему какому-то блудливому сохла! И-эх, молодежь… Как тут не вмешаться, как не подсобить?! А Кощей — он парень правильный, не балованый. Злой это он от воздержания был. Хорошим мужем будет, раз уж решился, раз уж Машку выбрал. Сам, что кхарактерно! — Яга многозначительно подняла палец вверх.

— А если б не выбрал? — лениво поинтересовался разнежившийся на солнце кот, отгоняя хвостом надоедливую золотую стрекозу.

— Ну, и блудил бы по миру, искал бы, раз дурак такой, — сердито сказала Яга, цепляя полные ведра к коромыслу. Кот с уважением оглядел тяжкую конструкцию на ее плечах.

— Фитнес? — уточнил он. — Форму поддерживаешь?

— Ага, — ответила спортивная Яга. — Ну, как там Маняша-то моя?

— Ой, хорошо, — ответил кот, спрыгивая с колодца и сикотя по тропинке лапками вослед за босой Ягой. — Расцвела. Похорошела. Краса писанная! Первая красавица на все ТриДевятое, никто такой больше не видывал. И рост, и стать — ну, как есть царица Кощеева! И шелк, и бархат к лицу ей, и злато с серебром к месту! И лицом, и умом, словом, всем хороша…

— Освободители-то были? — пропыхтела Яга из-под коромысла.

— Был один, — философски заметил кот, остановившись и сев на жопу, чтобы задней ногой подрать отчаянно чешущееся ухо.

— Это который?

— Да из молоденьких, Андрей-богатырь, — снисходительно ответил кот, усмехаясь в усы.

— Не триггернуло ее?

— Триггернуло, — ответил кот. — Яйцо кощеево притащил богатырь, с иглой. Красой ненаглядной называл Марьванну. Песни слащавые как «Модерн Толкинг» пел. С собою бежать звал.

— И она чего?

— Да чего… Яйцо обманом-то у него выманила. Дай, говорит, подержать. А то не держала я в руках яиц Кощеевых. А как завладела иглой-то, так и отдубасила сковородой чугунной богатыря.

— Ну?!

— Ох, и крику было! Чисто птица Сирин али Гамаюн орала! И бесстыжим похотливым потаскуном обзывала, и срамным любовником кликала. «Всем, — кричит, — расскажу, как у законного мужа жену увести собрался, хлыщ залетный! Чтоб глаза, — говорит, — лопнули твои со стыда!». А Кощейка сверху, с башни, издевательски хохотал.

— Прогнала?

— Прогнала! Тридцать верст скакал, обернуться назад боялся. Вот те и красота неописуемая…

— Постой-ка, — вдруг сообразила Яга, и остановилась даже. — А игла-то кощеева нынче где?!

Живая вода плескалась в ведрах, яркие зайчики плясали на ее поверхности. Кот, сидя на траве, по-прежнему щурил хитрые глаза.

— А этого теперь никто не знает, — хитро промурлыкал он. — Только не в яйцах и не в утках.

***

А еще через три месяца персиковая Матильда неожиданно, вопреки всем ожиданиям, родила двенадцать котят, и всех черненьких. Но это совсем другая история.

Конец