Глава 13: Серебро на белом

Не успела я и глазом моргнуть, как уже лежала на диване, а Дубовский придавливал меня сверху, не давая выскользнуть из его рук. К своему стыду, этого я и не хотела, только надеялась, что эти длинные, тягучие поцелуи никогда не закончатся. Мы сдвинулись, мой новый телефон шлёпнулся на пол, но я заметила это каким-то краешком сознания, который ещё продолжал подавать сигналы об окружающем мире. Рассудок отключился напрочь, остались только ощущения, заполняющие всю вселенную, всё тело, от кончиков пальцев ног до макушки. Дубовский похитил мой разум касаниями губ, которые с каждой секундой становились всё настойчивее. Я видела в его глазах то же желание, которое испытывала сама, но к моему примешивался страх, который делал всё ещё острее, выкручивал яркость на такой максимум, что скольжение его руки по обнажённому бедру вызвало приглушённый поцелуем стон. Его глаза вспыхнули, раскалились и жгли сквозь одежду. Чужая футболка — слабенькая преграда… Дубовский прижимался ко мне всем телом, я чувствовала его близость, такую неистовую, пламенную, от которой некуда скрыться, как от лесного пожара. Мои руки ласкали его спину, затылок, ероша короткие жёсткие волосы. Он судорожно выдохнул сквозь зубы, когда моя нога скользнула вдоль его, и этот короткий звук наполнил меня ликованием. Торжествующая улыбка сама зажглась на моём лице и не укрылась от Дубовского.

— Вот настоящая ты, — шепнул он мне на ухо. Спустился ниже, покрывая поцелуями нежную кожу шеи, заставляя вздрагивать от каждого прикосновения. Тянущее внизу живота томление стало таким сильным, что я уже не могла думать ни о чём, не могла больше ждать, и сдерживалась из последних сил, чтобы не начать умолять.

Дубовский, будто издеваясь, наоборот замедлился. Слабая усмешка скользила по его губам, когда он бросал на меня взгляд, рентгеном просвечивающий до нутра. Притянув его к себе, я осторожно куснула его ухо, приоткрытыми губами прошлась по шее, коснулась мочки языком — руки на моих бёдрах скользнули под ткань футболки, сжались, вминая моё тело в его. Дыхания не хватало, словно мы не здесь были, а бежали со всех ног, сломя голову, чтобы броситься с края обрыва, который стремительно надвигался. Я сунула руки под его футболку, ощущая горячую гладкую кожу, провела ногтями сверху вниз — ещё не царапая, только обозначая… Ещё? Дубовский одной рукой обнял меня под поясницу, вторая поползла по животу вверх, дрязняще медленно, вынуждая затаить дыхание и выгнуться сильнее.

Он коснулся груди, не отрывая потемневшего взгляда от моего лица, впитывая каждую деталь, каждое движение губ и ресниц, которое могло ему о чём-то рассказать. Я зажмурилась, закусила губу, но сбившееся лихорадочное дыхание и покрасневшие щёки выдавали меня с головой, как дрожь, пробежавшая волной по телу, когда он снова прильнул ко мне. В его руках я была безвольной и крохотной, податливой, мягкой, и каждая клеточка тела, каждый сантиметр кожи отзывался на его прикосновения, то едва ощутимые, как дуновение ветра, то сильные, почти до боли, пугающие, но заставляющие желать большего. Забыв о том, что презираю его, что хочу уехать отсюда и никогда больше не видеть этого грубого, ужасного, по-настоящему пугающего человека, я наслаждалась им и вместо того, чтобы оттолкнуть, терзала пряжку его ремня.

Телефон завибрировал, пополз по ковру, следом заиграла музыка. Дубовский рыкнул так, что у меня от адреналинового восторга побежали мурашки по телу. Он не успел меня перехватить — я дотянулась до телефона, успела увидеть, что названивает Илья («Какого чёрта тебе надо?!») и поставила на беззвучный.

Секундная заминка дала мне передышку, возможность очнуться, прийти в себя. И с ужасом осознать, что только что чуть не… О боже. Я же на самом деле уже была готова на всё, что придёт ему в голову, прямо здесь, на диване в кабинете, в чужом доме, чужой одежде и с чужим человеком. Дубовскому удалось раскопать какую-то животную часть меня, которая так легко подчинила себе все остальные, что даже обидно. Ты же человек разумный, Злата, а не… а не собака в течке, вот. Можешь себя контролировать.

Я поспешно села, подогнула под себя ноги. Дубовский не сразу понял, что мой порыв прогорел, потянулся ко мне и наткнулся на стену. С тяжёлым вздохом он опустил голову, с усилием сжал и разжал кулаки, оставляя вмятины на кожаной обивке. В голосе прорезалась сдерживаемая ярость:

— Опять, значит? Ты не сможешь врать себе до бесконечности, киса. Признайся уже, что хочешь меня, по-шлюшьи хочешь, грязно, и ждёшь не дождёшься, когда же я тебя отымею. А когда это произойдёт, то попросишь ещё, потому что такая ты и есть на самом деле. Ненасытная и развратная, а не та святая девочка, которой притворяешься для всех.

Он хлестнул меня взглядом и вышел из комнаты раньше, чем я придумала, что сказать. Переведя дух, я с недоумением прислушалась к себе — и вместо горечи оскорблённого достоинства почувствовала лишь сожаление. Сожаление, что не дала себе переступить черту.

«А что плохого случится, если?.. — спросил какой-то новый внутренний голос, которого я ещё не слышала. — Вы хотите одного и того же. И можете это друг другу дать. Так в чём проблема? Ты даже не можешь притянуть за уши воспитание, ведь сама знаешь, как бы счастлива была твоя мамочка, узнав, что ваши отношения настолько близки. Она бы с удовольствием подержала свечку и сделала памятные фото для потомков.»

Но ответ я уже знала. Я потеряла бы от этого самоуважение, единственное, что ещё поддерживает меня на плаву. Может, меня и правда тянет к Дубовскому, но пока он считает меня вещью, борьба продолжается. И с ним, и с самой собой.

***

Валера оказался настолько типичный стилистом, прямо карикатурным, что я еле сдерживала смех — где ещё нашли такого. Он поминутно закатывал глаза, картинно заламывал руки, называл всех дорогушами, когда злился и заями, когда был в настроении. И с неподдельным страданием вздыхал, когда я топталась по кружевным подолам, будто они были частью его организма. Двое амбалов под его руководством притащили металлическую вешалку, забитую нарядами, Валера шёл позади и подгонял их, только прутика в руке не хватало.

— Ну, ничего, — сказал он, увидев меня в первый раз. — Это мы исправим, не переживай.

Хрупкий на вид, Валера обладал железобетонной волей и способностью приводить в движение всех, кто попадал в радиус его обзора. Амбалам живо нашлось дело. Девушки-швеи, как две дрессированные собачки, по команде бросались подкалывать подолы и листать папки с референсами. Даже исполненная достоинства Лариса Васильевна не избежала общей участи — её припахали варить кофе, непременно с миндальным молоком. Дубовский, видимо, не желая стать ещё одним спутником на Валериной орбите, удрал по своим делам. Он больше не говорил со мной с той секунды, как ушёл из кабинета.

— Это всего лишь платье, — проворчала я, в сотый раз стягивая неподошедший наряд. Мне он казался идеальным, как и предыдущие девяносто девять, но кто меня спрашивал?

— Всего лишь платье! — задохнулся Валера, округляя опушённые тёмными ресницами глаза. Он всплеснул руками, обращаясь к окружающим: — Нет, вы только послушайте её! Всего лишь! Платье! Дорогуша, ты вообще не понимаешь, о чём говоришь. Платье — это всё. Это твоё имя, твоя корона и карета, в которой ты приехала на сраный бал.

В общем, к делу он относился серьёзно. И в чём-чём, а в недостатке профессионализма Валеру было не обвинить — финальный выбор и правда оказался восхитительным. Не просто красивые тряпки, которые на всех смотрятся одинаково, а что-то особенное, что подходит только тебе.

Белоснежный плотный шёлк ниспадал от талии мягкими складками, совершенный в своей простоте. Я погладила его ладонью и тут же получила от Валеры шлепок по руке. Кружева лифа и рукавов были похожи на застывший морозный иней, а искрящиеся кристаллики только усиливали впечатление. Свадебное платье для Снежной королевы.

— Волшебство… — Я покрутилась перед огромным зеркалом, которое один из амбалов, Саша, притащил с другого этажа, потому что Валере свет в этой комнате понравился больше.

Тот польщённо заулыбался, придирчиво осмотрел меня со всех сторон, сказал: «Процентов тридцать работы сделано», — после чего шугнул замерших девиц, как птичек, заставляя распаковывать украшения и аксессуары.

От блеска разбегались глаза. Гарнитуры из серебра, всех оттенков золота и платины. Половину Валера тут же забраковал, оставив только холодные оттенки металлов и камней. Подумав, отложил в сторону зелень, так что в итоге стол оказался заставлен сапфирами, аквамаринами и, разумеется, бриллиантами. Я подцепила серьгу-капельку, камнем в которой можно было бы подавиться насмерть. Валера замотал головой:

— Зая, ты чего? Брюлики — вечерний камень, он хорош только в искусственном освещении, а вы под открытым небом будете торчать на церемонии. Можешь на вечер отложить, конечно… Но твои крошечные ушки такой булыжник не потянут.

Меня разобрал смех.

— Ты с Дубовским так же общаешься? — спросила я ехидно. — Зачем ему вообще стилист?

— Я тебя умоляю, — Валера закатил глаза, — ты думаешь, он сам себе костюмы выбирает? Да если бы не я, это дитя пролетариев так бы всю жизнь в спортивках и ходил. Ты бы видела его три года назад, просто страх и ужас, мама дорогая, то ли серьёзный бизнесмен, то ли мальчик палатки крышевать приехал. Вот эти руки, — он продемонстрировал, — сделали из него человека.

А следующие несколько часов эти руки вовсю отрывались на мне, при помощи ещё двух дополнительных пар. Мне вертели причёски, подбирали макияж и всё это, не переставая суетливой трепотни обо всём на свете. Под конец дня мне уже казалось, что Валера — это какой-то член моей семьи, типа двоюродного дяди, который появляется раз в месяц, чтобы перевернуть всё с ног на голову, а потом упархивает обратно в свою безумную разноцветную жизнь. Злиться на него невозможно, но сил выдерживать такой натиск дольше суток тоже не было.

Мы закончили глубоким вечером, когда за окном уже зажглась иллюминация садового освещения. Валера подцепил помощниц под локоточки и был таков, оставив меня в окружении вещей, стоимость которых исчислялась миллионами, если не десятками миллионов. «Заберу после торжества, — заявил он легкомысленно. — Пока зая, не скучай».

Я задумчиво перебирала платья на вешалке, слушая, как шуршит ткань. Глаза слипались. Вот вроде весь день то сидела, то стояла, не двигаясь толком с места, а устала так, будто разгрузила пару вагонов с углём. Лариса Васильевна, глядя на мои титанические усилия сдержать зевок, посоветовала лечь спать пораньше, что я и сделала, вернувшись в ту комнату, в которой обнаружила себя утром.

Никакой пижамы мне не выдали, только махровый халат, спать в котором было невозможно. Поворочавшись, я скинула его на пол. Нет, так тоже не пойдёт. Пришлось встать и пошариться по вещам Дубовского, выуживая из стопки глаженной одежды очередную футболку. Надеюсь, он будет не против. А если да, то сам виноват — мне же надо в чём-то спать. Я легла, вытянулась под тяжёлым одеялом и затихла, проваливаясь в сон, положив телефон на тумбочку рядом. Экран загорелся от входящего звонка, но выпростать руку из-под одеяла показалось непосильной задачей. Мысль, что стоит завести будильник, быстро растворилась в дремотном тумане.

Сквозь сон я услышала, как хлопнула дверь, неверные сбивчивые шаги следом. Перевернулась на другой бок, думая, что мне снится, но подскочила, почувствовав тяжёлое сопение прямо над собой. Дубовский стоял у кровати, поставив одно колено возле моей ноги и лицо его, освещённое подсветкой телефона, показалось по-настоящему демоническим. Спустя один удар сердца, я поняла, что телефон в его руках — мой.

Он смотрел на меня с такой яростью, что от ужаса меня просто парализовало. Дубовский хлопнул ладонью по выключателю, откинул телефон в сторону и склонился над моим лицом, приблизившись вплотную — запах перегара пахнул прямо в нос. Чёрт, да он же пьян в дрова! Мутные покрасневшие глаза вперились в мои. Он был весь какой-то расхристанный, с закатанными рукавами и расстёгнутым воротом, развязанный галстук болтается на шее, волосы встрёпаны. Несколько секунд, за которые моё сердце не билость, Дубовский в упор разглядывал меня, словно пытаясь добраться до мыслей, роящихся в голове. Потом он рыкнул и рывком рванул одеяло, стягивая с меня. Подвывая от ужаса, я вцепилась в край и потянула его наверх с такой силой, что ткань затрещала. Меня затрясло. Это был совсем не тот парень, который мог остановиться в нужный момент или иногда даже походил на человека. Кто-то другой. И встретиться с ним ещё раз я бы не хотела.

Его рука обхватила моё горло, самую малость сдавила, просто обозначая, что может — я замерла с вытаращенными глазами, онемевшая, не способная выдавить пересохшим ртом ни единого звука. Страх затопил меня с головой, как цунами, пульс бесновался, отдаваясь в ушах. Палец Дубовского с силой прочертил по моему подбородку, потом по губе. Его грудь ходила ходуном, дыхание тяжело вырывалось изо рта. Он потянулся и снова взял телефон, показывая мне:

— Это что?

Я скосила глаз. Больше десятка пропущенных, и все от одного человека, пропади он пропадом.

— Это не то, что ты думаешь, — прошептала я. Голос дрожал и не слушался, показался странно писклявым.

Дубовский пьяно хохотнул.

— Да откуда тебе знать, что я думаю? — зашипел он мне на ухо, цепляя губами кожу. Он зарылся носом мне в волосы, глубоко вдохнул. — Нихрена ты не знаешь, киса. А может, я тоже чего-то не знаю? Почему этот утырок продолжает тебе названивать, если ты его отшила? Говори! — рявкнул Дубовский, теряя терпение.

Я сжалась, молясь, чтобы сейчас что-то произошло — не знаю, загорится пожар или вертолёт упадёт прямо в бассейн на заднем дворе — и он уйдёт отсюда.

— Дрожишь… — сказал он таким тоном, будто не верил. — Боишься меня больше, чем его? Этого козла твоего?

— Не боюсь, — соврала я.

— Тогда что? — Он тряхнул меня за плечо, через одеяло схватив так, что стало больно. — М? Что тебе не так, киса? Не нравлюсь тебе?

Он говорил и говорил, и с каждым словом пихал меня, как какую-то тряпичную куклу, которая может только моргать и безвольно болтать головой.

— Не нравишься! — крикнула я, не выдержав. Слёзы брызнули из глаз, будто переполнился сосуд. — Ты мне отвратителен. Уйди отсюда, пожалуйста, уходи, оставь меня…

Дубовский снова расхохотался, как безумный. Он смотрел, как я содрогаюсь от приглушённых рыданий, шмыгаю носом, как дрожащими руками вытираю глаза — и выражение лица его, застывшую маску, невозможно было расшифровать. Потом он будто бы принял какое-то решение. Встал и молча вышел. Я обняла скомканное одеяло, не представляя, как проведу здесь ещё сто восемьдесят ночей. Настороженно прислушиваясь к звукам в доме, как лисица, загнанная охотниками, я всё-таки смогла уснуть, дав отдых своим измученным нервам. Показалось, что кто-то приехал или уехал, стало немного спокойнее.

Но сон был отрывочный, фрагменты сыпались колючими осколками. В нём я то убегала от кого-то, то пыталась взобраться по лестнице, из которой пропадали ступени прямо под ногами. В конце-концов я оступилась на скалах, рухнула вниз — и проснулась. Поморгала, привыкая к темноте. «Бесконечная ночь, — подумала я. А может, я давно умерла и это моё наказание?»

Сахара во рту достигла той стадии, когда начинают трескаться губы. Мне чудовищно не хотелось выходить из комнаты, но стакан на тумбочке был пуст, а пересохшее горло сдавило в спазме, как при кашле. Я на цыпочках пробралась к двери, чуть приоткрыла её и замерла, вслушиваясь. Вроде тихо. Прокралась к лестнице, с трудом ориентируясь в темноте, осторожно нащупывая ступеньки, сошла вниз. И там, на последней ступени, вжалась в стену, услышав подозрительную возню. А потом и приглушённое мычание. Миллиард версий тут же промчался в голове: на нас напали, влезли в дом, убили охрану, пьяный Дубовский не смог оказать сопротивления и теперь его пытают или убивают или… Исполненная худших подозрений, я прошла мимо кухни и увидела тонкую полоску света, перечёркивающую пол в коридоре — свет падал из приоткрытой двери одной из комнат. Тихо, как мышка, я проскользнула к ней, надеясь, что паркет не скрипнет в самый неподходящий момент и заглянула внутрь. И застыла.

Нет, никто Дубовского не пытал. Либо это был какой-то изощрённый неочевидный способ. Он стоял спиной ко мне, в расстёгнутой рубашке и со спущенными штанами, а перед ним, склонившись животом на стол, извивалась полуголая девушка, стоны которой заглушались его ладонью, зажимавшей рот. Как загипнотизированная, я не могла оторваться от этого зрелища, всё смотрела и смотрела, как он толчками входит в неё, заставляя кричать всё сильнее, так, что никакой кляп бы уже не помог. Я вцепилась в дверной косяк, отшатнулась в сторону, заставляя себя уйти. Вроде я шла на кухню? Очень хочется пить. Надо набрать воды и попить. Набрать воды вот в этот стакан. Лучше из крана фильтра, не надо пить водопроводную. Вот так. Ещё пару глотков.

Я стояла посреди кухни с выключенным светом, смотрела в окно и в голове не было ни единой мысли.