Глава 31: Трещины за стеклом

Октябрь создан для расставаний. Всё умирает вокруг, заканчивает очередной круг жизненного цикла, приглашает уснуть с ним до весны — коварный до мозга костей. Ведь в марте, когда сойдёт снег и ручьи побегут с холмов, проснётся уже кто-то другой. Не мы.

Сегодня спросонья я споткнулась во дворе и рассадила коленку о камень, не очень больно, но обидно. Уселась на газон, разглядывая стёсанную ранку и мгновенно перенеслась в детские воспоминания. Почему-то мама никогда меня не жалела, когда я прибегала с такими травмами. Только недоумевала, в кого я такая неуклюжая. Прибегать я в итоге перестала, а неуклюжесть всё ещё со мной.

Шестилетняя я стоит перед глазами. Она знает о жизни всё — нельзя не позавидовать этой непрошибаемой уверенности. Когда твой мир размером с почтовую марку, в нём трудно запутаться.

Например, она точно знает, что такое любовь. Любовь — это когда тебя жалеют, если больно, покупают два мороженых сразу и не ругают за разбитую чашку. Это цветные леденцы в прозрачном пакетике, носки со смешными котами и столько наклеек, что хватит обклеить весь дом. Это быстрый поцелуй в макушку перед сном и гордость в голосе, когда речь заходит о тебе.

Это то, чего катастрофически мало, с бисеринку.

Тут мы с ней сходимся во мнениях.

Я дёргаю плечом, прогоняя зрак прошлого, откидываю голову назад и смотрю в прозрачное чистое небо, пока совсем по-летнему горячее солнце ползёт по земле и плечам. В такую погоду грешно страдать о чём-то большем, чем порванный ремешок босоножки.

Лариса Васильевна мелькает в окне, вроде бы занятая своими бесчисленными делами, но я знаю — приглядывает. С ней так запросто обо всём не поговоришь, шутки не пошутишь, но в её присутствии жизнь перестаёт быть запутанной и неустойчивой. Мне нравится это чувство.

Во дворе и доме всё как-то притихло, затаилось. Даже ветер колышет ветки беззвучно.

Мы ждём вечера.

С каждым часом узел в моём животе стягивается всё сильнее.

***

— Едет?

— Едет!

Все на ушах, даже Арт перебирает сцепленные в замок пальцы — видать, сходит с ума от беспокойства. Казалось бы, ну мне какое дело, чужая компания, чужие заботы, ан нет. Тоже заразилась бациллой тревожности и сползла на самый краешек кресла, прислушиваясь к разговорам.

Полночь давно минула. Макса ждали двумя часами ранее, но переговоры затянулись, и теперь все наперебой высказывали мнения, почему. Сам он ничего сообщать не пожелал, лишь скинул Кикиру короткое: «Скоро будем», имея в виду себя и Федю-водителя, единственного сопровождающего из числа ближнего круга. Лизка, которая здесь уже прописалась, хватает меня за плечи и раскачивает из стороны в сторону, от волнения похожая на ребёнка перед утренником. В стороне заламывает руки Валера, которому пришлось отослать помощниц и тащить непосильный груз ответственности за мой презентабельный вид самостоятельно.

Внезапно появляется ещё одно растерянное лицо в деловом костюме, Рита, которую я смутно припоминаю по «Лондону» — а скорее не припоминаю, а просто догадываюсь, что это она, по чужим приветствиям и вопросам. Холёная девушка со строгим лицом и плотно сжатыми губами, в которых читается характер. Кикир немедленно начинает вокруг неё увиваться, и я мысленно фыркаю — не в этой жизни, дружок. Моё недоумение по поводу её присутствия немного рассеивается, когда выясняется, что штатный фотограф на прошлой неделе неудачно съехал по чёрной трассе в Красной поляне. Цветовой каламбур приводит Кикира в бешеный восторг. «Небось, ещё и синий был», — говорит он, крайне довольный собой и немедленно косится в сторону Риты, ждёт реакции. Та вздыхает с такой мукой, что я сочувственно подливаю ей в стакан с тающим льдом.

Странно понимать, что прямо сейчас завершается история, ради которой я здесь. Единственная причина, по которой я не дома в собственной кроватке, ощущения от которой уже забыла. Все присутствующие пытаются вести себя, как обычно, но то и дело замирают, прислушиваясь к звукам снаружи дома. От этого контракта зависит так много, его вынашивали и выглаживали, вон, даже супругу организовали для подмасливания принципиального партнёра. И сегодня всё решится. Скорее всего, уже решилось — и от этого накрывает чувство нереальности, будто наша комната и люди в ней существует в отдельном измерении, непроницаемом для обычного мира и его новостей.

Кикир столь ожесточённо щёлкает суставами, что получает по рукам от Арта. Я не могу сдержать хохота при виде выпученных глаз Лизаветты, не ждавшей такой активности от нашего мистера Невозмутимость. Рита прыскает в кулак и неожиданно похлопывает Кикира по плечу, вроде бы утешая. Мы переглядываемся с Валерой, тот подмигивает и стекает по спинке дивана, чтобы тут же вскочить, неспособный и секунды провести в покое.

Я пытаюсь представить, что произойдёт, если контракт сорвался. Это не будет историей краха, активов Дубовского хватит на десять жизней, но их преумножения, а главное — повышения статуса, — ждали с таким воодушевлением, что пара инфарктов нам обеспечена.

Что будет со мной, я особо не думала. Моя роль сыграна в любом случае, финита ля комедия. Пыльный занавес падает на голову, тело выносят на склад реквизита.

Но мне всё равно хочется, чтобы получилось. Даже не потому, что это подогреет чувство своей значимости, а потому что я месяцами могла видеть, как важно всё это для Макса. Как он не спал ночами и всё больше терял человеческий облик, двигаясь к этой вехе. Если столько усилий пропадут зря — в мире что-то сломается.

— Тихо! — вдруг вопит Валера, замирая с поднятым стаканом. Лицо у него такое, будто сел на ежа.

Все навострили уши. Притаись здесь в тёмном углу паук, мы бы и его услышали, не то что звук открывающихся ворот. Лизка от избытка чувств вцепляется в мою руку, в глазах у неё смесь восторга и ужаса. Она здесь самое незаинтересованное лицо, но эмоцию даёт за троих, заражая даже Ларису Васильевну, скромно притулившуюся на краешек дивана.

Мы все затихаем, даже Кикир, которого обычно не заткнуть.

Когда Дубовский заглядывает в комнату, он слегка спотыкается, наткнувшись на семь обращённых к нему лиц, в каждом из которых читается вопрос.

— А, — говорит он с непонятным выражением, — ждёте? Ну ждите. Мне в душ надо.

И уходит.

— *б вашу мать, — выдыхает Валера, растирая лоб, и даже строгая Лариса Васильевна не делает ему замечания.

Кикир выглядит так, словно сейчас сиганёт из окна.

— Это хорошо? — щекотно шепчет мне Лизка прямо в ухо. — Это плохо? Я не понимаю.

— Никто не понимает, — огрызаюсь я. Тревога всегда скверно на меня влияла.

От всеобщего тремора должны дрожать стёкла.

К моменту, когда посвежевший и переодевшийся в свежий костюм Макс возвращается, атмосфера в комнате становится похоронной.

Под прицелом глаз он проходит вперёд, осторожно разжимает мои пальцы и забирает стакан. Болтает виски, гремя льдом, от души глотает.

— Бухаете, значит? — говорит он с оттенком неодобрения, осматривая нас. Хмурится.

— Ну?! — не выдерживает Кикир. — Подписал?!

Макс тяжело вздыхает, разглядывая ледяные грани. Если он промедлит ещё секунду, я схвачу его голову и вытрясу из неё ответ, клянусь!

Наша омерзительная великолепная семёрка замирает, как спринтеры на старте.

Звучит выстрел.

— Подписал, — говорит Макс в оглушительной тишине и вскидывает руки. — Подписал, чёрт возьми!

Что тут началось!..

Вопль Кикира всколыхнул шторы, Валера кинулся обнимать ошарашенного Арта, Рита и Лизка отплясывали, взявшись за руки, Лариса Васильевна утирала уголки глаз платочком, а я, взвизгнув, оказалась между полом и потолком, подброшенная Максом.

— Ну ты и актёр, — смеясь, говорю ему в ухо и радостно жмурюсь, получив поцелуй в щёку.

Концентрация счастья в этой точке мира настолько огромная, что должна регистрироваться спутниками.

— А как иначе? — говорит он, улыбаясь во весь рот. — Без хорошего шоу никуда.

Ещё ни разу в жизни я не чувствовала такого единения с людьми. Кажется, все мы сейчас чувствовали себя одинаково, как пережившие чудовищное сжатие пружины, наконец-то отпущенные на волю. Хотелось прыгать, кричать что-то бессодержательное, обниматься со всеми подряд и водить хороводы, пока ноги не отвалятся. Мне вдруг стало казаться, что это и есть моя семья — настоящая, в которой я понимаю других, а другие понимают меня.

Радость на чужих лицах дублировалась где-то внутри, как в огромном зеркале, пока душа ликовала от ощущения знакомых рук вокруг талии. Макс усадил меня себе на колени, вручил отобранный стакан и теперь просто обнимал, прижимая, как маленький мальчик плюшевого медведя.

— Так, — сказала Рита, когда восторги чуть поулеглись, а детали переговоров пошли обсасывать по второму кругу, — господа и дамы, вечер поздний, а работа ещё не сделана.

— Трудяга… — пьяная нежность в голосе Кикира могла бы растопить льды Арктики. Валера хихикнул, булькая непонятно откуда взявшимся шапманским. — Лоша-а-адка моя, ломовая.

Кто-то хрюкнул. Лицо Риты удивительным образом стало напоминать каменных истуканов с острова Пасхи.

— Если не можешь держать рот закрытым, займи его чем-нибудь, — спокойно сказала она, запихивая брускетту в распахнутую Кикирову пасть. По глазам было видно, что тот намерен ляпнуть какую-то скабрезность, но бутерброд отлично сыграл роль кляпа.

Пока выставляли свет и убирали с фона разные неприглядные элементы, вроде початой бутылки вискаря и почавшего её Кикира, я пригрелась в объятиях Макса, разморённая алкоголем, переживаниями и чувством, будто нахожусь в том единственно-правильном месте, где должна быть.

Жаль, что оно пришло слишком поздно.

Мы изображали на камеру настоящую семью, людей, которых связывает нечто большее, чем простая договорённость. Счастливых влюблённых, перед которыми открыт весь мир, но они нашли куда большее друг в друге. Пару, в которой радости и горести делят напополам, преумножая первые и уменьшая вторые. Под чутким руководством Риты я держала тяжёлую горячую руку, улыбалась непроизнесённым шуткам, чокалась тонкостенным бокалом и понимала, что больше всего на свете хотела бы, чтобы всё это перестало быть фото-сюжетом, придуманным для СМИ, партнёров, врагов, союзников и просто зевак, листающих от нечего делать светскую хронику.

Шампанское сегодня горчит.

Валера проходится по моим скулам кистью с минеральной пудрой, критически осматривает результат и прищёлкивает языком.

— Красота, — говорит он с удовольствием. Всматривается внимательнее, вдруг похожий на мудрого старца, и я с удивлением понимаю, что понятия не имею, сколько ему лет. — А глаза грустные-грустные. — Он легонько шлёпает меня пушистой кистью по носу. — Рано печалиться, пока можно что-то исправить, поверь мне. А исправить можно всё, пока мы дышим.

Я невольно смотрю на Макса, сидящего на кресле. Он ловит мой взгляд и улыбается краем рта, похожий на большого ленивого кота. Не могу поверить, что когда-то считала его неприятным или жутким. И хотя в сознании есть папка, в которой хранится знание о том, на что он способен, её будто отключили от сети — мои чувства существуют отдельно от неё. Всё, что меня волнует на самом деле, это трепет, с которым сердце выстукивает свои послания всякий раз, как наши руки соприкасаются. Мне хочется забраться к нему подмышку и заснуть до самой весны, как маленький зверёк, охраняемый кем-то большим и сильным.

— Спасибо, — сказал он тихонько, играя моим завитым локоном, когда дотошный перфекционизм Риты наконец сыто взрыкнул и отстал от нас.

— Что? — вскинулась я. — За что?

— Без тебя не справились бы.

Я только хмыкнула, недоверчиво кривясь.

— Ты же знаешь, что это не так, — сказала я, пытаясь сдержать печаль в голосе, которая всё равно растекалась, как из треснувшего кувшина. Опёрлась на крепкое плечо головой. — Я просто функция, которую нужно было исполнить. Кто угодно справился бы.

Улыбка, появившаяся на лице Макса, сделала бы честь сфинксу.

— Должен открыть тебе секрет, — проговорил он, всё ещё не повышая голос, отчего казалось, что разговор предназначен лишь нам двоим, — человек, который сегодня наконец разродился подписью, дотошнее самой еврейской из всех еврейских мамаш. Он был на нашей свадьбе. И сказал мне сегодня, что возникни у него хотя бы мизерное подозрение, что его пытаются провести, то никакой сделки бы не состоялось. Не любит мужик, когда его натягивают, короче. Но он ничего не заметил. Никакой фальши. Поздравил с началом семейной жизни и нажелал там всякого, — Макс прикусил губу, хитро посматривая из-под ресниц. — Так что не преуменьшай свои заслуги. Так сыграть не каждая смогла бы.

Воздух с трудом проходит сквозь одревеневшее горло.

— А если это не было игрой?

Я зажмуриваюсь, чтобы не напороться на острые колья изумления или отвращения в чужих глазах. И чуть дёргаюсь, почувствовав осторожное касание к лицу. Макс нежно проводит по моей щеке большим пальцем, и от этого жеста в носу противно щиплет.

— Посмотри на меня, — говорит он терпеливо. — Злат, посмотри на меня.

Кто-то внутри меня невольно ухмыляется: кажется, он впервые не назвал меня кисой. К этому оказалось легко привыкнуть. Я смотрю на него, пока грудную клетку стискивают железные обручи, пока синева глаз заслоняет собой весь мир. Моего лба касаются губы, и я чувствую, как их жар навеки оставляет невидимый след.

— Я плохой человек. Правда, урод полный, это не какая-то фигура речи. Если бы ты знала, что я сделал в своей жизни, ты бы ко мне и на пушечный выстрел не подошла, если бы ты знала, с кем я сижу за одним столом и кому жму руку… Знаешь, как говорят? С волками жить, по-волчьи выть. Тут иначе не выживешь, сожрут, причём, сожрут те, кто вчера в дружбе клялся. И я такой же, как они. Не отмоюсь. Запачкаешься, просто рядом стоя. — Я не вижу его лица, но слышу неподдельную горечь. — Мои грехи всегда со мной, стать другим не получится. Уже поздно что-то менять.

Правда на вкус как битое стекло. Всё моё существо бунтует, не желая соглашаться с тем, чему нельзя возразить. Я нахожу глазами Валеру, который рисует совершенно размякшему Кикиру завитые усы карандашом для глаз, и повторяю его слова, почти беззвучно шевеля губами:

— Исправить можно всё, пока мы дышим.

Празнество само собой сходит на нет, шутки и смех сменяются откровенными зевками. Лизка, напузырившаяся дармового шампанского, прикорнула на плече у Арта, который иногда искоса поглядывает на сопящую девчонку, но не пытается спихнуть её в сторону, хотя ему явно не удобно так сидеть. Лариса Васильевна и вовсе удалилась, пожелав всем спокойной ночи и наказав вести себя хорошо. Даже несгибаемая Рита моргала так медленно, словно удерживалась ото сна исключительно из чувства долга.

Такое чувство, что весь мой запас сна ушёл на других, либо переработался где-то в таинственных недрах организма в эссенцию чистейшей бодрости. Никто не говорил о том, что будет завтра, ни словом не коснулся моей участи, но всё и так ясно — фиктивная жена больше не нужна, мои родители получат причитающиеся им деньги, а я буду отпущена на волю или, вернее, выпнута под хвост.

Разве не об этом мы договаривались? Разве не этого все хотели?

Максим кажется спокойным и задумчивым, в то время как я места себе не нахожу, копается в телефоне, кому-то пишет. Простые и понятные действия человека, чья жизнь завтра не закончится. Сунув телефон в карман, поджимает губы.

— Никогда не могу понять, о чём ты думаешь, — жалуется он вдруг. Обвивает рукой за плечи, притягивает ближе. — Сплошные загадки.

— Правда? — Удивление вполне искреннее. — А мне казалось, ты меня насквозь видишь.

Моя рука сама находит его, гладит сбитые костяшки, широкое запястье. Кожа на подушечках пальцев неожиданно мягкая.

— Только иногда, — говорит он и склоняется чуть ближе. От него пышет жаром, глаза нехорошо поблёскивают. — В некоторых ситуациях.

***

Это становится традицией, думаю я, прикрывая дверь своей спальни и выходя в коридор. Очень короткой, но всё-таки традицией. Кажется, что дом спит, но я быстро понимаю, что ошиблась: в кабинете Макса горит свет. Надо же, я-то думала, придётся его будить — и заранее сгорала от стыда. Приключения похотливой монашки, думаю я. Нервный смешок вылетает помимо воли. Анжелика, маркиза жён с истекающим сроком годности.

Макс сидит на столе в домашней одежде, глотает минералку прямо из стеклянной бутылки и кажется ужасно уставшим. У него под боком какая-то подарочная корзина, оплетённая золотистой соломкой, от вида которой у меня под ложечкой непонятно ноет. Где я в последний раз видела настоящую солому?

По углам того сарая, в котором меня чуть не прикончили.

— Что с… Аркадием? — спросила я, охваченная неприятными воспоминаниями.

— Он тебя больше не побеспокоит.

— Он?..

— Живой, — бурчит Макс, явно недовольный этим фактом. Он с силой трёт лицо, лохматит волосы на макушке, в искусственном свете кажущиеся графитово-серыми. — Совсем размяк, старею, наверное. Это ты на меня плохо влияешь.

Рыбки в аквариуме спрятались в свои рыбьи замки.

— А может, — говорю я, подходя ближе, — всё наоборот? И это хорошее влияние?

— Фея добра, несущая исцеление нам, грешным, — саркастично хмыкает он, почёсывая подбородок. — Вон и сопляк Войцеховского согласился лечь в рехаб твоими стараниями, хотя даже папаша уже махнул рукой.

— Я тут не при чём.

— Ты всегда при чём, — возражает он. Скользит взглядом по моим ногам, но быстро возвращается к лицу, словно это интереснее. — Рядом с тобой пытаешься стать лучше. Типа как в церкви не материшься, даже если ни в какого Иисуса не веришь.

Пока я краснею от такого сравнения, он посмеивается сам над собой:

— Ну, попёрла сентиментальность! Точно, старость пришла.

— Думаю, это мудрость. — Я встаю прямо перед ним, подол короткой сорочки касается его коленей. Смахиваю в сторону жёсткую чёлку. — Говорят, высокий лоб — признак ума.

— Кто говорит? — спрашивает он и смотрит в упор. Внутри меня что-то развинчивается, и все внутренние опоры начинают дрожать. Тонкая преграда меж нами сделана из стекла, и треск его оглушает.

— Те, у кого он выше среднего, — успеваю выдохнуть я, прежде, чем поцелуй обрушивается тысячью чувств.

Взахлёб, так, словно завтра никогда не наступит. Чувствовать друг друга до предела, до слияния каждой клеткой — я хватаю воздух, пытаюсь устоять на ногах. Но зачем? Сильные руки подхватывают, ласкают по всему телу, разжигая и без того взвившийся до небес огонь.

Он касается моих губ своими, проводит по шее, заставляет плавиться. Похоже на первый раз — и одновременно по-другому. Как будто отчаяннее, больнее, до самой души.

— Зачем ты такая? — спрашивает он едва не обиженно, греет моё лицо в ладонях, крадёт дыхание. Срывает поцелуи, как последние осенние цветы, за которыми только холод и снежная пустота.

Мышцы под моими ладонями напрягаются, вспухают твёрдыми буграми — и я тяну его майку наверх в желании стать ещё ближе. Низ живота тянет сладкой истомой, я готова настолько, что едва не рычу, но ни один из нас не спешит — если этой ночи суждено стать последней, то пусть она длится вечно.

Стол издаёт жалобный скрип — невинная жертва чужих страстей. Щедрые, смелые ласки выжимают из меня стоны. И хочется отплатить тем же, но руки и ноги будто из ваты: тряпичная куколка, потерявшая разум. Я цепляюсь за горячую шею и вскидываю бёдра, чувствуя, как жар становится невыносимым.

— Мы сгорим, — бормочу я меж рваными вздохами, и Макс смеётся мне в ухо.

— Пускай, — говорит он, заглядывая в мои глаза.

***

Я всегда собираюсь быстро. Складываю вещи заранее, намечаю путь, составляю мысленный чек-лист.

Сегодня мне хочется опоздать на свою жизнь. И потому в полдень я всё ещё ничком лежу в кровати, в которую не вернусь никогда.

От соседней подушки приятно пахнет парфюмом. Я подгребаю её поближе и утыкаюсь лицом, стеснительно улыбаясь в наволочку — от истомы во всём теле воспоминания тут же ожили. Вдыхаю поглубже, надеясь, что запах впитается в мои лёгкие, прорастёт там крошечным бонсаем и останется навсегда.

Макс ушёл рано, оставив два трепетных поцелуя на закрытых веках. А я сделала вид, что сплю. Иначе бы так разревелась, что утопила весь дом.

Попытки понять себя давно остались позади. Моя рациональная часть оказалась бессильна перед чувствами, внезапно опрокинувшими на лопатки.

Мне было хорошо с ним и плохо без него — вот, что я знала. И это великое знание только давило громадным валуном, сплющивая в лепёшку.

О первом нужно забыть. Ко второму готовиться, как к неизбежному. Такая программа, всё утверждено и подписано.

Я смогу с этим справиться. Правда ведь?