Глава 8: Побег

Я отталкиваю его руку, демонстративно вытираю то место, где он касался. Смотрю исподлобья, но в ответ получаю только кривую усмешку.

— Что ты с ним сделал?! — Мой голос обрывается, и я мысленно проклинаю свою несдержанность. Это зверь, натасканный пёс, нельзя давать понять, что боишься. Иначе стальные челюсти пережмут твоё горло.

— Прекрати вопить, киса, — морщится Дубовский, как от головной боли. Под глазами у него залегают глубокие тени. — Поехали.

Мощная рука ложится на моё предплечье, по-хозяйски тянет к себе. Аккуратно, но непреклонно.

— К-куда? — Я чувствую себя лёгкой лодочкой, которую буксируют к берегу. Овечья растерянная покорность на мгновение завладевает всем моим существом, хочется закрыть глаза и просто отдаться чужой воле. Но это длится секунду, нет, тысячную долю секунды. Я выпрямляю спину, позвоночник обращается в сталь. — Хотя, не важно. Я с тобой никуда не поеду, пока ты не скажешь, что с Ильёй.

Голос в голове сух и неприятен, равнодушно выплёвывает слова, которые я не произнесу вслух: «Сдался он тебе. Что бы с ним ни было, он это заслужил». Я вздрагиваю от омерзения.

Дубовский сжимает челюсть, желваки проступают отчётливее. Он издаёт недовольный вздох, пальцы на моей руке сжимаются чуть сильнее. Если они окажутся на моей шее… Сердце подскакивает и падает в пятки, но я уже чувствую, как несусь вниз на американских горках. Здесь нет тормозов. Только бесконечное падение в пропасть.

— Упрямство должно быть в тему, — говорит Дубовский с жутким спокойствием. Взгляд устремлён в одну точку, поверх моей головы. Ему не надо повышать голос, чтобы волоски на моём затылке пришли в движение, пытаясь встать дыбом. Опасность, исходящая сейчас от него — дуновение ветерка, но в нём сверкают острые лезвия. Он лениво цедит слова, и каждое отдаётся в моей голове лёгким гулом: — Ты осознаёшь, что мне не трудно просто засунуть тебя в машину без этих уговоров?

Я смотрю на него во все глаза, огорошенная такой прямотой.

— Это нечестно. — Мой голос дрожит, как заячий хвост, кулаки сжимаются сами собой. Я скриплю зубами и мстительно добавляю: — Чем же тогда ты отличаешься от него?

Мне хочется пробиться через этот панцирь, добраться до самого нутра, которое иногда проглядывает из-под слоёв масок. Я вызываю огонь на себя, потому что от близости льда уже трудно дышать. Но Дубовский только хмыкает.

— Много чем.

Он сощуривает глаза и, раньше, чем я успеваю опомниться, закидывает меня на плечо. Мой взвизг обрывается на середине. Секунду я вишу вниз головой, а потом вижу вокруг себя салон машины. Дубовский запихнул меня на сидение, как какой-то мешок, и захлопнул дверь. Чуть сильнее, чем нужно. Я открываю и закрываю рот, как рыбёшка, выброшенная на берег. Это возмутительно! Почему все думают, что со мной можно так поступать?!

Я поворачиваю голову вбок, вижу изумлённое лицо Лизки за стеклом Убера. И выскакиваю из машины с противоположной стороны раньше, чем осознаю, зачем. От ужаса я не соображаю вообще ничего, голова пустая и гулкая, но тело действует само. Расстояние в несколько метров я покрываю двумя безумными прыжками, запрыгиваю на заднее сидение и кричу таксисту:

— Гони!

Он срывается с места так быстро, словно этого и ждал. Меня откидывает назад, прямо на Лизку, которая вцепляется в мою руку, как в спасательный круг. Подруга смотрит на меня с разинутым ртом.

— Добро пожаловать в Форсаж, — говорю я и заливаюсь хохотом. Неистовым, нездоровым. Адреналин пульсирует в венах, разгоняет сердце. Мысль о Дубовском преследует меня, но не может догнать. А я жалею, что в машине нет люка. Иначе я бы уже высунулась наружу и орала во всю глотку, празднуя своё освобождение.

Кратковременное. Но сейчас я не буду об этом думать.

— Ну ты даёшь, мать, — выдыхает Лизаветта и тоже смеётся. Она украдкой вытирает со лба пот. — Я так седой стану.

— Тебе пойдёт, — рассеянно отвечаю я, пока растекаюсь по сидению. Возбуждение резко схлынуло, как вода в отлив. На пустом берегу только мокрый песок, да обломки раковин.

Водитель пялится на нас в зеркало заднего вида, но мне всё равно. Лишь бы молчал.

— Домой? — уточняет Лиза, и я киваю. Домой. Родители уже должны быть там. При мысли о встрече с ними я теснее прижимаюсь к тёплому Лизкиному боку. Почему от родной семьи чаще всего ждёшь неприятностей?

Входная дверь распахивается передо мной, как ворота в рай. Я уже представляю, как поднимусь наверх с огромной чашкой какао, запрусь и буду сидеть там до скончания своих дней. И ни один психопат меня оттуда не выковыряет.

Но мамины сдвинутые брови отвлекают меня от прекрасного видения.

— Злата, — говорит она и поджимает подкрашенные губы. — Ты совсем с ума сошла? Мы же договаривались, что ты будешь предупреждать, если не ночуешь дома. Хорошо Илье дозвонилась, он сказал, что вы у него. Меня не жалеешь, так отца пожалей, у него сердце всё-таки.

— Что? — спрашиваю я, не веря своим ушам. — Ты Илье звонила?

— А куда мне было звонить? — Она моментально ощеривается, переходит в нападение. — Морги обзванивать сразу? Не ожидала от тебя такой безалаберности, дочь. Ну ладно телефон у тебя разрядился, но ключи забыть? Ты в последнее время такая рассеянная, не знаю, что с тобой делать.

— Ничего не делать, — огрызаюсь я. — Всё уже сделано.

Она оскорблённно замирает, но я занята другой мыслью: забыла ключи? Разрядился телефон? Значит, Илья был достаточно трезв для того, чтобы сочинить правдоподобную легенду и скормить её моей матушке.

— Как с Максимом поговорили? — Она вдруг меняет тон на приторно-медовый. — Понравился?

«Ну надо же, он для неё уже Максим.»

— Просто класс, — говорю я. Устало смотрю на неё из-под приспущенных век, которые весят целую тонну. — Лучшего и желать нельзя.

В её глазах мелькает алчный огонёк, от которого меня ощутимо тошнит. Я подхватываю юбки и иду наверх, пока меня не стали допрашивать с пристрастием. Ставлю ногу на нижнюю ступеньку и в спину прилетает долгожданное:

— Я же говорила.

Не в силах совладать с собой, я резко оборачиваюсь. Мама видит моё перекошенное от ярости лицо и замолкает, но вид у неё по-прежнему самодовольный. Никогда в жизни мне не хотелось её ударить. Никогда. До этой секунды.

— Да, — отвечаю я медленно, пробуя слова на вкус. — Ты, как всегда, права.

Наши взгляды скрещиваются и на грани сознания я слышу омерзительный скрежет, который пронзает меня до костей. Нашла коса на камень.

— К Лавровым поедешь? — спрашивает она, как ни в чём не бывало. Только суетливость, с которой она поправляет резные листки монстеры, выдаёт волнение. — Минут через двадцать выходим.

— Нет.

В иное время меня бы непременно заставили. Сейчас она просто кивает, принимая отказ. Я немножко выдыхаю, чувствую, как расслабляется грудная клетка. Рёбра побаливают.

Наверху я плашмя падаю на кровать и лежу без движения, уставившись в одну точку. Я сбежала, сбежала! Но радость уже сменилась отчаянием. Потому что разовые взбрыки не отменят главного — я не расторгла помолвку с Дубовским и не сделаю этого. Как бы ни бесили меня родители порой, я не брошу их. Просто не могу.

Мне придётся вернуться.

И только дьявол знает, чем мне аукнется эта глупая выходка.

Перекатившись на бок, я тупо смотрю, как дёргается жилка под кожей запястья. Мне хочется впиться в неё зубами, перегрызть и просто ждать, пока из тела истечёт всё тепло, все мои чувства и мысли, надежды, желания. Оставить пустую оболочку и пусть она живёт предначертанную мне жизнь.

Ещё свадьба эта… Я по привычке шарю вокруг, пытаюсь найти телефон. Потом вспоминаю, что он остался где-то в недрах Илюхиной квартиры. Не вернуть теперь. Ничего не вернуть. Тоска наваливается на меня давлением в несколько атмосфер, беспощадно сплющивает, и я корчусь под ней, скукоживаюсь в крошечный комок. «Посмотри на себя, — презрительно бросает уже знакомый шершавый голос. Он появляется из недр сознания и жалит в самое сердце. — Ну и зрелище. Просто соберись, прекрати ныть и делай, что должна.»

Электронные часы показывают 11:11. Дни, когда мне удавалось поймать одинаковое время, казались мне особенными, словно кто-то посылает знак — обрати внимание, сегодня тебя ждёт что-то важное. Я смотрю на заострённые единицы и представляю, что это колья, на которые можно насадить головы. Единичка для Дубовского. Единичка для Ильи. И ещё две про запас, в зависимости от того, кто достанет меня раньше.

Я слышала, как уехали родители. Отец даже не подумал ко мне зайти, справиться, как там любимая дочурка в преддверии свадьбы. Повинуясь порыву, я хватаю со стола стакан и швыряю на пол, но он только отскакивает, не разбившись. Чёртовы технологии. Я как распухшая туча, из которой всё никак не прольётся гроза.

Внизу поворачивается ключ, разрывая тишину. «А, — думаю я с гадливым, противным удовольствием, вспоминая мамину выволочку, — неужели забыли что-то?». Улыбка растягивает лицо, я вижу её в краешке зеркала, неестественную и злую. Неужели это я?..

Стук в дверь отрывает меня от созерцания. Наскоро придав себе спокойный вид, я открываю — чтобы тут же захлопнуть обратно. Холодный пот выступает над губой бисеринками.

— Что ты тут делаешь?!

Стук повторяется, осторожный и деликатный.

— Что ты тут делаешь? — повторяю я, крича через дверь.

— Давай поговорим. — Умоляющий тон Ильи не действует на меня. — Злат, пожалуйста.

— Говори. Мне и отсюда прекрасно слышно.

— Злат. — Он говорит тише, прижимается к двери. — Злат, ты должна дать мне шанс.

От возмущения у меня перехватывает горло. Не отдавая себе отчёта в том, что делаю, я распахиваю дверь и бросаю ему прямо в лицо:

— Должна? Должна?! Ну-ка посмотри мне в глаза и скажи ещё раз, что я тебе хоть что-то должна, сраный ты кусок говна!

И он смотрит. Так, что у меня переворачивается всё внутри. Мир снова двоится, я не понимаю, кто передо мной. Чудовище. Первая любовь. Монстр. Самый близкий человек. Тот, кто причинил мне страшную боль. Тот, кто сделал меня счастливой. Слёзы вскипают на глазах, я смаргиваю их, но одна всё равно выкатывается горячей жемчужиной и ползёт по щеке.

Илья протягивает руку и стирает её. Нежно-нежно, едва касаясь кожи. Так, как делал это раньше, в совсем другой жизни. Тонкий надсадный крик звучит у меня в голове, стены рушатся и изчезают в клубах пыли. Я закусываю губу, чтобы не всхлипнуть, мотаю головой. Выбрасываю из неё странный туман.

В зелёных глазах Ильи застыла такая боль, что я чувствую её эхо, отражаю, как зеркало. Наверное, его мир тоже с той ночи стал другим. Перевёрнутым вверх тормашками. Вывернутым наизнанку. Мне кажется, что я знаю его чувства — но ведь я всегда так думала. И ошибалась. Вдруг и теперь мне всего лишь кажется, что я вижу раскаяние, а на самом деле за фарфоровой маской таится тьма?

— Мне тоже тяжело, — говорит он, и я верю. Слова весят целую тонну, они падают на пол со стуком, вместо того, чтобы взмыть в воздух, с трудом проталкиваются через сжатые губы. — Если бы я только мог всё отменить…

— Но ты не можешь. И никто не может.

Я хочу, чтобы он обнял меня. Я хочу, чтобы он сгорел заживо. Я хочу смотреть на него вечно и не видеть больше никогда. Мои веки дрожат, когда я представляю, как утыкаюсь носом в знакомое плечо, всей грудью вдыхаю родной запах и чувствую тепло ласковых рук. Картинка не складывается. Идёт трещинами, рассыпается хрупкими осколками. То, чего больше нет.

«Он для тебя больше не существует», — рокочущий голос Дубовского всплывает в моей голове. Удивительно, но он попал в точку, сам того не подозревая. И вместе с этим знанием во мне что-то отмирает, какая-то очень важная часть души.

— Пять минут, — говорю я и открываю дверь. — У тебя есть пять минут, и ни секундой больше.

Я не собираюсь прощать Илью. Просто хочу услышать, что он скажет. Может, увидеть тень того человека, которого я любила. Прощальный привет. Последняя сигарета, пирожное перед диетой. То, от чего нужно отказаться навсегда.

Он садится в кресло, поджав ногу, как всегда делал — и у меня ёкает под ложечкой. Протягивает ко мне руки, но я отстраняюсь, отхожу на пару шагов. Лучше бы мне вовсе не смотреть в его сторону, но зелень глаз гипнотизирует меня, затягивает в омут. Лицо Ильи темнеет. Он всё понимает без слов.

— Попробуй меня понять, — начинает он и осекается, видя, как ожесточается мой взгляд. — Подожди! Я не прошу снисхождения, я его не заслуживаю. Просто хочу, чтобы ты… Чтобы не думала, что я тебя не люблю.

С каменным лицом я встречаю эту тираду.

— Продолжай.

— Я даже не помню, как это вышло! — восклицает Илья. Я вижу на его месте растерянного ребёнка, который задушил хомячка слишком крепкими объятиями. — Во мне как щёлкнуло что-то, переключилось. Я словно с ума сошёл, не мог себя контролировать. Ты моя, моя, Злата. И тут тебя отнимает кто-то другой!

Он роняет голову на руки, с силой трёт лицо руками. Всякий раз, как его взгляд падает на мои синяки, он заметно бледнеет.

— Я не твоя! — вскидываюсь я в ответ, раздуваю ноздри от нахлынувшего гнева. — Ты так и не понял этого? Я не твоя, не его, вообще ничья!

Илья подрывается с места, делает шаг ко мне.

— Прости! Прости меня, придурка, идиота, мразь! Но я правда люблю тебя, так сильно, что мне крышу сносит. Я не смогу без тебя, не смогу жить, если ты уйдёшь, — он горячо шепчет, порывистый и прекрасный в своей страсти. — Я знаю, ты тоже меня любишь, несмотря ни на что.

— Кого ты из себя возомнил? — С трудом говорю я, сдерживаю дрожь в голосе изо всех сил. Его слова прожигают меня насквозь, как калёное железо, его пылающий взгляд доходит до самого сердца. И самое ужасное, что в них есть часть правды. — Ты думаешь, что знаешь мои чувства?

Он берёт мои руки в свои, осторожно, как хрупкие цветы, и я не вырываюсь.

— Знаю. — Илья смотрит на меня в упор, длинные ресницы подрагивают. Он совсем рядом, притягивает меня, как магнитом. — Знаю, что в тебе достаточно силы, чтобы простить меня. Что ты сможешь полюбить меня снова, если разрешишь себе. И я знаю, что ты не хочешь выходить за убийцу, пусть у него даже все деньги мира. Ты не такая.

Я судорожно вздыхаю, и слёзы снова ползут вниз, чертят мокрые дорожки. Мой голос глух и бесстрастен.

— Да как же ты не поймёшь, что дело уже не в нём, а в тебе.

Острая пустота в груди расширяется, поглощает всё вокруг. Мне вдруг становится до одури, до дрожащих пальцев страшно, что она останется навсегда, зияющий провал в ничто, вселенский вакуум.

Илья тихо касается моего виска пальцами, отводит прядь в сторону. Рыдания рвутся из меня, и я зажмуриваюсь изо всех сил, пытаюсь дышать через мышечный спазм. И чувствую, как он накрывает мои губы своими.

— Браво! — Медленные хлопки взрывают тишину. Я отшатываюсь и вижу то, от чего внутри меня всё обрывается. Привалившись к дверному косяку, Дубовский сверлит нас глазами. И бритвенно-острая усмешка на его лице не предвещает ничего хорошего.

Глава 16: Потеря равновесия +

Я жду, что сейчас Дубовский взорвётся, раскидает нас по углам или примется крушить мебель, но проходит мгновение, другое — и ничего такого не происходит. Его лицо обретает бесстрастность, прочную, как стальные латы. Я не знаю, что происходит под ними. Даже не уверена, что там вообще что-то есть. Глаза Дубовского — два озерца с потаёнными омутами, непроницаемые и спокойные, как вода, словно задёрнуты занавесками. Под моим испуганным взглядом из них уходит последний блеск. Он обращается в статую, совершенную и преисполненную презрения. Хотя, нет. Даже презрение — слишком сильное чувство, чтобы появиться в нём.

Мои ладони упираются Илье в грудь, я легонько отталкиваю его.

— Что ты наделал? — говорю я и кажусь себе предательницей. Мой моральный компас вращается, как бешеный, я сама не понимаю, почему хочу защищать его и выгораживать после всего, что было. Корни проросли глубоко, их не вырвать просто так. Илья не слепой, он видит мои колебания. И достаточно отважен (или глуп?), чтобы обнять меня за плечи на глазах у Дубовского. Я безуспешно дёргаюсь, пытаюсь сбросить хватку и говорю, вкладывая все смыслы разом: — Отпусти меня.

— Ты бы послушал её, — спокойно говорит Дубовский. Тоном, которым сообщают, что на улице небольшой дождь. И от него мне в тысячу раз страшнее, чем если бы он кричал и грозил всех перестрелять. Пальцы Ильи сжимают моё плечо, он хватается за меня, как за последнюю надежду.

— А то что? — Я не верю своим ушам, изумлённо задираю голову. Илья зло оскаливается, я чувствую, как потряхивает его изнутри. Он боится, несомненно, боится. Но он делает это — бросает вызов Дубовскому. Совершенно по-дурацки, как подросток, который пытается отстоять авторитет в классе.

Меня коробит. Опять эти игры, бесконечное перетягивание каната. Они же оба думают, что победитель получит приз — меня. И мнение приза ни один учитывать даже не собирается. Мне будто бы не положено иметь своей воли и желаний, только следовать за тем, кто выше прыгнет, дальше плюнет или поднимет самый тяжёлый камень. Я прижимаю руку ко лбу, прячусь за ней, как за козырьком.

— Он тебя убьёт, — говорю я Илье. Злости почти нет, так, слабые отголоски. — Ты правда не понимаешь?

— Киса дело говорит, — подтверждает Дубовский. Он не удостаивает меня даже взгляда, но я подозреваю, что проскользнуть мимо него незаметно всё равно не получится.

Илья вдруг содрогается.

— Как ты её назвал? — шипит он, как вода на сковороде.

— А что такое? — Тёмные брови Дубовского чуть приподнимаются, на лице проступает ехидная насмешка. — Киса не сообщила, что теперь я решаю, кем ей быть и что делать?

Я прожигаю Дубовского взглядом, и он наконец-то замечает моё существование. Усмешка становится совсем ядовитой, но в глаза мечут ледяные стрелы, не дают обмануться. О, как же он доволен собой. Вертит всеми вокруг, как заблагорассудится. Наслаждается, получая предсказуемые реакции. Ведь всё это — его правила, а значит, победитель возможен только один. Он сам.

Меня обуревает желание сломать его планы. Показать, что он не может контролировать всё на свете, что есть вещи, ему неподвластные. Я хочу выбить землю у него из-под ног и посмотреть, как он рухнет на колени. И тогда, быть может, я увижу его настоящего. Беззащитного. Растерянного. Открытого. Внутренне я морщусь: «Если там есть, на кого смотреть».

Я перевожу взгляд на Илью, который совершенно раскалился от напряжения и злости, вот-вот из ушей пар повалит. Касаюсь ладонью его лица, мимолётно удивляясь — какое же знакомое ощущение, — и заставляю повернуться ко мне. Краем глаза я вижу, что Дубовский всё ещё недвижим, как скала. Он не понимает. Как и Илья, который смотрит на меня растерянно, как щенок. Во мне разгорается какое-то нездоровое веселье, адреналиновая волна поднимается в пик. Сейчас я брошусь на амбразуру, спрыгну с самого высокого моста, выброшусь с парашютом — и не факт, что выживу.

— А знаешь, — мягко говорю я, проводя пальцем по краю подбородка парня, — не обращай на него внимания, милый. Он не сможет нас разлучить, правда же?

Ошарашенный Илья едва не роняет челюсть на пол. Он в изумлении таращит на меня глаза, но тут же вспыхивает такой радостью, что я чувствую укол совести. Совсем слабый, пусть, но эта игла отравлена. Илья тянется ко мне губами и я прикрываю веки, ожидая касания.

Ручища Дубовского отрывает его от меня в тот же миг. Я взвизгиваю, глядя, как Илья врезается в стену и обрушивается вниз. «Доигралась, доигралась», — в панике думаю я.

— Стой здесь, — приказывает Дубовский. Он смотрит на меня в упор, и взгляд этот не предвещает ничего хорошего. — И не думай сбежать.

От него не укрылось, как я дёрнулась в сторону двери.

Теперь же я стою посреди комнаты, застывшая, как соляной столб, и через сложенные ладони наблюдаю за дракой. Хотя сложно назвать этим словом избиение в одни ворота. Корка стального равнодушия Дубовского трещит по швам, и в прорехах я вижу то, что ввергает меня в настоящий ужас. Это не человек. Это демон во плоти.

Я не пытаюсь вмешаться, как будто приросла к полу. Не издаю ни звука, только вздрагиваю всякий раз, как кулак Дубовского соприкасается с лицом Ильи. По началу тот пытался отвечать, даже рассёк нападавшему бровь, но преимущество Дубовского в силе, весе, а главное, звериной слепой ярости, было очевидным. Он наносит удар за ударом, и кровь Ильи вдруг обагряет мой ковёр. Я смотрю на алые брызги в немом ужасе и кидаюсь к ним, в надежде прекратить это безумие, мною же порождённое. Именно этот момент выбирает Илья, чтобы провести приём и скинуть с себя Дубовского. Я вижу мелькнувший локоть, и мир взрывается болью. Резкая вспышка ослепляет меня, я падаю на пол с приглушённым вскриком. Кажется, что голова раскололась на две части, но я ощупываю лицо и понимаю — досталось по губе.

Дубовский оборачивается, видит меня и с диким рыком хватает Илью за горло. Он бьёт его затылком об пол, заносит кулак…

— Господи! — Мамин голос взвивается из-за спины. — Что здесь происходит?!

Никогда в жизни так не радовалась, что родители вернулись раньше срока.

Они с отцом стоят в проходе, в дичайшем изумлении рассматривают поле битвы. Представляю, что творится у них в головах. Дубовский сидит верхом на Илье, залитый кровью из брови, сам Илья уже мало напоминает человека, а их драгоценная дочурка прикрывает разбитую губу, по которой стекает ручеёк под цвет платья. Всё это мало похоже на девичник.

Мама видит меня и вскрикивает в ужасе. Она подскакивает ко мне, осматривает лицо и взволнованно обхватывает мою голову руками.

— Кошмар какой! Тебя били? — В её глазах настоящий страх, страх матери за ребёнка. — Кто?!

Она смотрит на парней и, — клянусь! — под её взглядом пятится даже Дубовский.

— Не очень, — говорю я и шиплю от боли. Рассаженная губа неприятно пульсирует, во рту вкус крови. — Пыталась их растащить.

Илья с огромным трудом, по стеночке, умудряется сесть. Кажется, нос у него сломан, трудно понять — всё лицо, как пачка сырого фарша. Он сплёвывает кровь на пол, вместе с выбитым зубом, от чего мама чуть ли не подскакивает на месте. Мне и жалко его, и не жалко одновременно.

— Прошу прощения за неудобства, — вдруг говорит Дубовский. Он выглядит куда лучше, но и ему прилетело неслабо. Кровь на лице засохла, кажется, бровь стоило бы зашить. Руки разбиты, воротник дорогой рубашки темнеет кровавыми пятнами. Быстрая гримаса искажает лицо, когда он поднимается с пола, должно быть, Илья съездил ему по рёбрам. — Немного перегнул.

Мама с папой переглядываются. Я знаю, что они не станут вызывать полицию. А стали бы, прикончи Дубовский моего бывшего прямо у меня в комнате? Мне кажется, они скорее собственными руками замотали бы труп в ковёр и вынесли под покровом ночи.

— Позаботьтесь о нём. — Я киваю на Илью. Один глаз у него заплыл. Почему-то отмщение не приносит мне удовольствия, только гадкое брезгливое чувство от самой себя. Я беру Дубовского под руку, и тяну за собой, как слона на верёвочке. — Идём. Надо обработать твои… ранения.