Глава 10: Цветные вспышки

Дубовский убрался творить свои тёмные дела, перекинувшись парой слов с моим отцом. Тот выглядел бледноватым, но вполне спокойным, словно в его доме только что не человека до полусмерти избили, а уронили любимую чашку. Зная отца, чашка взволновала бы его даже больше, чем Илюха.

Когда я вошла в комнату, вся в растрёпанных чувствах и таком же виде, мама задумчиво созерцала кровь на полу.

— Твой будущий зять, — говорю я, не удержавшись от шпильки. — Прошу любить и жаловать.

Она лишь закатывает глаза и недовольно цокает, безуспешно пытаясь нахмурить обколотый ботоксом лоб.

— Что у вас тут случилось? На пять минут уйти нельзя, уже дом разносят.

— Ну, не на пять… — замечаю я. — И дом не то чтобы пострадал.

— Злат.

— Ммм… В общем, конфликт интересов.

Она заговорщицки блеснула глазами.

— А главный интерес, я так понимаю, твоя рука и сердце?

— Рука, нога и потроха. И бессмертная душа впридачу, — бормочу я. Меня довольно сильно задело, что мама не особо переживает, даже увидев зверство Дубовского вживую. Напротив, она так сияет, будто заключила лучшую сделку в жизни.

— Где Илья?

— В травму поехал. — Мама отмахивается, как от ерунды. Ну в травму, и в травму. Чего бубнить. Она вытягивает скрещённые ноги, мечтательно глядя в окно, и изрекает: — Хорош, конечно, до неприличия.

— Кто? — поразилась я. — Илья?

Никогда раньше она и слова доброго о нём не говорила, а тут такие комплименты.

Мама так возмущённо вскидывается, будто я обвинила её в работорговле китайскими детьми:

— Что? Нет! — Она качает головой, недоумевая, как мне могла прийти на ум такая мысль. — Я про Максима. Роскошный парень, рос-кош-ный. Чувствуется стержень, такой, знаешь, дух победителя.

Будь на её месте Лизка, я бы непременно съязвила насчёт того, какой именно стержень там чувствуется. Вместо этого я неопределённо дёргаю плечом.

— Ну не знаю.

— Эх ты, — говорит она с жалостью, — маленькая ещё, глупая. Ничего, ума наберёшься, разглядишь, на какую золотую жилу напала.

— Глаза у меня и сейчас на месте.

— Вот и раскрой их пошире, пока Максим не передумал. Поприветливее с ним держись, поласковее. А то уведёт какая-нибудь профурсетка, будешь знать.

Я еле сдерживаюсь, чтоб не треснуть себя по лбу.

— Что-то не сходится, мам. То ты говоришь, что у него стержень, то думаешь, что его можно увести, как козла на верёвочке. Это точно один и тот же человек?

Она не находится, что ответить, а потому делает то же, что и всегда — уходит от разговора, напоследок припечатав:

— Вырастешь — поймёшь.

Я возмущённо фыркаю. Надеюсь никогда не дорасти до той стадии, на которой люди оперируют взаимоисключающими параграфами.

— Мы свадьбу перенесли, — вспоминаю я и кричу вниз.

— Я знаю, — следует ответ. — Вот и не валяй дурака, приведи себя в порядок!

«Мы», — думаю я запоздало. Никаких «мы» там, конечно, не было. Дубовский сам назначил день свадьбы, сам перенёс, ни то, ни другое даже не подумав со мной обсудить. Есть в этом что-то обидное. Овечку не спрашивают, когда её резать.

Лизаветте я всё-таки позвонила, не выдержав давления тишины. Она примчалась со скоростью звука, свежая и энергичная, как после двух недель на морском побережье.

— Ты что принимаешь? — спрашиваю я, изумлённо разглядывая это чудное видение. — Мне тоже отсыпь.

Она заливается колокольчиком, впрочем, весьма польщённая.

— Тебе не поможет. — Лиза плюхается в кресло и закидывает идеальные ноги на подлокотник. — Называется «удовольствие от жизни».

— А, ну точно. У меня в запасе только «кислое лицо» и немножко «экзистенциального кризиса».

— О чём и речь. — Подруга наклоняется, разглядывает кровь на полу. — Так и оставишь? Пугать надоедливых кавалеров?

— Марина позже приходит, — отвечаю я. Наша домработница в 90-е держала киоск на вещевом рынке, так что ещё и не такое видала. И держать язык за зубами тоже умеет.

Лизка протяжно вздыхает, и я с ужасом замечаю те же мечтательные нотки, которые проскальзывали в речи мамы. Она закидывает руки за голову и говорит в пространство:

— А есть в нём что-то…

— Дай угадаю — стержень?

— И он тоже, — ничуть не тушуется Лизаветта. Она подмигивает: — Как там, в порядке всё?

Я краснею, как мак, моментально, до корней волос. Потому что, если верить воспоминаниям о прижимающем меня к себе Дубовском, в этом плане всё не просто в порядке, а даже и чересчур. Но делиться пикантной информацией с Лизкой я не собираюсь — иначе она покоя мне не даст своим гнусным хихиканьем.

— Понятия не имею, — буркаю я. Совершенно фальшиво, впрочем, так что Лизка буравит меня взглядом, всё больше расплываясь в улыбке. Я с писком бросаю в неё подушку.

— Ага-а! — Она уклоняется и воздевает палец вверх. — Ну, всё понятно. Наша святая невинность одной ногой на пути греха.

— Зато второй я могу пнуть тебя под зад.

— Лучше прибереги её для девичника, — говорит Лизка и швыряет подушку обратно. От неожиданности я пропускаю бросок и получаю прямо в лицо. Ну, хоть не локоть — уже неплохо.

— Какого ещё девичника? — подозрительно спрашиваю я. — Тут не такая свадьба, чтоб подруг собирать. Я никого оповещать не собираюсь, если что.

— Всё равно узнают. Из светской хроники и досужих сплетен, — философски замечает Лиза. — Но я ж не говорю, что мы всем табуном поедем громить Москву. Так, человек пятнадцать…

— Нет.

— …десять…

— Не-а. — Я скрещиваю руки на груди и принимаю максимально непоколебимый вид.

— Пять? — поражается Лизаветта. — Ну это ж ни уму, ни сердцу.

— Только мы вдвоём. Или никак.

— Боже, Злата! — Она сползает в кресле, как обиженный ребёнок. — Тебе девятнадцать через три дня, а чувство, будто все девяносто.

— Я по гороскопу дед.

Подумать только, со всей этой кутерьмой я умудрилась забыть про собственный день рождения. А Дубовский назначил на него свадьбу. Интересно — случайно или нет?

Лизка ещё поворчала и пофыркала, как огромный сердитый ёж, но в итоге смирилась — пятьдесят нас будет или двое, в целом, не так важно, если она настроена веселиться.

— Хочу в кино, — говорю я тоном капризной принцессы, выбирающей из десяти сортов трюфелей.

— А пояс из собачьей шерсти не хочешь? Ладно, ладно, будет тебе кино, — исправляется подруга, видя мой взгляд. — Ладыженский частный зал на прошлой неделе открыл, с какими-то навороченными штуками. Туда теперь весь бомонд таскается.

Мне не очень хотелось сталкиваться со всем бомондом — зная тамошние нравы, что-то венерическое можно подцепить, просто стоя рядом. Но побывать в самом крутом кинозале города, да ещё камерном, в домашнем стиле — что же, это стоит того, чтобы оказаться на одном ряду с рэпером или женой олигарха.

Смущало только моё лицо. В четыре руки мы с Лизаветтой кое-как его закрасили, но нижняя губа всё равно выглядела ненормально.

— Забей, — сказала Лизка через полчаса бессмысленных пыхтений. — Если что, скажешь, что твой муж — Марат Башаров.

Шутка вышла злой. Я поёжилась, в глубине души надеясь, что даже Дубовский — не такая мразь. Он казался очень опасным и жестоким, это верно, но меня пока что и пальцем не тронул, даже не повысил голос. Надеюсь, эта славная традиция продолжится и после свадьбы.

Ладыженский не искал лёгких путей. Зал оказался довольно далеко от центра, на подвальном этаже какого-то лофта, с замаскированным входом. Переглядываясь, мы почувствовали себя шпионками, когда металлическая полоска на двери отъехала в сторону и оттуда донеслось: «Пароль».

— Побег из Шоушенка, — с готовностью отрапортовала Лизка, разве что во фрунт не вытянулась.

За дверью был узкий коридор, освещённый красными лампочками, а дальше — широкий зал-предбанник, со всеми полагающимися кинотеатру атрибутами: поп-корном семи сортов, батареями напитков и прочей милой сердцу ерундой.

Мы с Лизкой как раз нагружались вёдрами ещё горячего карамельного поп-корна, от запаха которого подвывало в животе, когда в предбанник вошли ещё трое посетителей и сразу стало шумно. Молодые парни, где-то наши ровесники. Один из них сразу привлёк моё внимание, хотя и был самым тихим из них, даже молчаливым. Его рваная стрижка была окрашена в такой пламенно-алый цвет, что при быстром взгляде казалось, будто у него горит голова. Наверное, от природы парень был рыжим, во всяком случае, кожа у него была того молочно-белого оттенка, который обычно у них и встречается. Чёрная футболка делала контраст ослепительно ярким, почти мультяшным, он выглядел скорее нарисованным, чем настоящим. Мой взгляд художницы радовался острым и чётким линиям носа, подбородка, тонких запястий.

— Воу, — сказала Лизка мне на ухо. — Смотри, какие джентельмены пожаловали.

Она буквально сожрала глазами самого активного из троицы, загорелого накаченного блондина в обтягивающей светлой футболке. Третий был странно суетливым и каким-то дёрганым, он то и дело ерошил короткие русые пряди, но всё равно был довольно милым и большеглазым.

— Щеночек, спасатель Малибу и чувак из аниме про демонов-вампиров, — сказала я Лизаветте в ответ. — Это тиктокеры какие-то?

— Пока не знаю, но обязательно узнаю, — хихикнула она. Но тут же покаянно вздохнула: — Прости, я как всегда, только о себе и думаю.

Я едва не рухнула на пол. Это она-то?!

— Лиз, видит бог — если кто в этом мире и заботится о других больше, чем о себе, то это ты. Можешь хоть всех троих связать и в карман положить, честное слово.

— Ну того фигуристого я точно не прочь связать, — улыбнулась она. Потом положила руку мне на плечо: — Нет, правда. Сегодня у нас девичник, мужикам вход запрещён.

Однако, мужикам об этом никто не сообщил.

Тяжёлая дверь отъехала в сторону, внутрь завалилась шумная большая компания, в которой я даже узнала пару лиц, и моментально организовала живую очередь к стойке с имбирным лимонадом. Мы с Лизаветтой оказались недостаточно расторопны, так что встали в хвосте, а за нами — та разномастная троица. Блондин вдруг сунул голову между нами, весело посмотрел сперва на одну, потом на другую.

— Такие хрупкие девушки, и на такой жуткий фильм. Не страшно?

«Да?» Я даже не подумала узнать программу, просто решила положиться на удачу. А та оказалась в своём репертуаре — ужастики я не выношу на дух, потом ещё несколько дней не могу спокойно видеть темноту за окном, всё время кажется, будто там кто-то есть. Но я скорее язык себе вырву, чем признаюсь в этом каким-то сомнительным типам.

— А по нам не видно, что мы уже не в том возрасте, чтобы трястись от картинки на экране? — сухо говорю я. «Именно в том», — справедливо замечает внутренний голос.

Блондин стоит слишком близко и даже не думает отходить, так что я сама делаю шаг в сторону. От него пахнет смесью зноя, пота и слишком навязчивого парфюма. Внезапно с другого бока оказывается его суетливый товарищ, огромные глазищи которого лихорадочно блестят. Он пялится мне в лицо со странной улыбкой, которая то возникает, то пропадает, и я с содроганием замечаю, что зрачки у него неестественно расширены. Теперь понятно, почему парень не может и секунды спокойно устоять на месте, а его руки находятся в бесконечном движении, то одёргивая рубашку, то убирая назад светлые тусклые кудряшки. Вблизи он кажется совсем юным со своим полудетским, открытым лицом.

— Куда мы сядем? — спрашивает он меня с нарочитой небрежностью, поглядывая на блондина.

— Мы? — Я опешила. — В смысле?

Блондин пытается взять нас с Лизкой под руки.

— Ну мы же вместе пришли. И сможем вместе уйти, — томно говорит он, якобы не замечая возмущения, написанного на наших лицах.

— А у нас спрашивать не надо? — Подруга упёрла руки в бока. — Может, мы не хотим. Может, мы вообще замужем.

— Да вы сами не знаете, чего хотите, — фыркает тип, с каждой секундой становясь всё омерзительнее. — А мужья подвинутся, что им, жалко, что ли?

Из-за наших спин раздаётся недовольный вздох.

— Хватит, — спокойно говорит третий, обладатель пламенной шевелюры. Он берёт блондина за плечо и слегка стискивает пальцы. — Заканчивай.

— Арт как всегда, — закатывает глаза тот. — Всё веселье обламывает.

Красноволосый никак не реагирует, только продолжает увеличивать нажим, пока приятель с приглушённым ругательством не скидывает его руку, отходя подальше от нас. Я оборачиваюсь, чтобы удостовериться — парень помог нам не для того, чтобы занять место предыдущего, — и натыкаюсь на внимательный прохладный взгляд. Светло-зелёные радужки обведены тёмным по краю, прозрачные, как кристаллы кварца. Парень смотрит на меня удивительно бесстрастно, без какого-либо интереса — и это внезапно оказывается обидным. Не то чтобы я ждала какого-то преклонения от каждого встречного. Просто привыкла, что люди реагируют на меня определённым образом.

Он слегка кивает, мол, всё в порядке, явно не собираясь заводить беседу.

— Блин, Артур, — кудрявый хлопает рукой по стене и морщится. — Ну что ты начинаешь? Нормально общались, девчонки только рады.

Красноволосый чуть приподнимает брови, обозначая вопрос.

— Нет, — говорю я осторожно. — Не рады.

— Вот видишь, — всё с тем же незыблемым спокойствием говорит он кудрявому, который трёт щёки, словно пытаясь избавиться от верхнего слоя кожи. — Ты ошибся в своих оценках. Отстань от людей.

Голос парня такой же бесстрастный, как он сам, текучий и гладкий, как поверхность стекла. Ни намёка на агрессию или злость, хотя заметно, что поведение приятелей ему не нравится. Удивительно, как они вообще оказались в одной компании?

Через десять минут нас запустили в зал. Мы с Лизаветтой планировали сесть последними, чтобы точно не оказаться рука об руку с кем-нибудь неприятным, но сзади напирали другие посетители. В итоге, рядом со мной уселся молодой, но уже довольно известный блогер, который с первой секунды уткнулся в телефон, да так из него и не вылезал до конца сеанса. Проблемная компания расположилась на ряд дальше, но позади меня сидел красноволосый Артур, который, видимо, сумел приструнить своих неадекватных товарищей. По крайней мере, больше проблем они не доставляли.

Во время сеанса я то и дело чувствовала ток холодного воздуха, который касался шеи. Почему-то подумалось, что это Артур смотрит на меня своими прозрачными глазами в темноте зала.

***

После сеанса мы вышли на тонущую в сумерках улицу, и я сразу шлёпнула Лизку по руке.

— Больше никогда, — сказала я, тыча указательным пальцем ей в нос, — никогда, слышишь меня? Никогда я не доверю тебе выбор фильма.

Большую часть сеанса я тряслась, наблюдая за происходящим на экране через растопыренные ладони, в которых пряталась в особо кровавые моменты. Алые брызги и пятна больше не были для меня чем-то далёким и неизвестным, они будто стали реальнее после того, как я сама смывала кровь с рук Дубовского. Я всё ждала, что вот-вот почувствую тяжёлый металлический запах, наполняющий лёгкие при каждом вдохе. Мне было противно до омерзения. Но не страшно.

— Сама не в восторге, — призналась Лиза, обмахиваясь какой-то листовкой, прихваченной у метро. — Жути нагнали, а зачем, почему — не понятно. Я даже не просекла, кто убийца.

— Ты убийца, — сказала я в сердцах. — Убийца моего хорошего настроения.

— То, что мёртво, умереть не может, — ехидно фыркнула Лизаветта, озираясь по сторонам. Она обшаривала улицу, как лазерный поисковый луч, считывая вывески и указатели. — Знаешь, что? Тут рукой подать до «Лондона».

— Там всегда толпа народа, — заныла я, но подруга была неумолима.

— Тем лучше, — отрезала она, ловко цепляя меня под руку. — Чем больше людей, тем проще среди них потеряться.

— Ты сегодня цитатами разговариваешь?

— Всегда.

Я засмеялась. Что же, почему бы и не выпить пару коктейлей повкуснее? Натанцеваться всласть. Свободная жизнь подходит к концу, так лучше уж получить от неё максимум возможного, пока Дубовский не посадил меня на цепь. Мне казалось, что именно так он и поступит.

Через полчаса мы вовсю отжигали в «Лондоне». Сегодня фейс-контроль был непривычно благожелательным, нас с Лизой выцепили из огромной толпы на входе и пропустили внутрь вне очереди — так что самооценка моя, и без того высокая, рванула в заоблачные дали.

— У тебя тут знакомый кто-то? — спросила она, перекрикивая музыку.

— Знакомый? — не поняла я. — Нет! Я думала, у тебя.

Лизка пожала плечами, не заморачиваясь над загадкой, которая не захотела решаться за секунду.

— Двигай к бару, — заорала она, цепляясь за мою талию паровозиком. Я проложила путь к сверкающей стойке, за которой выстроились аккуратные ряды бутылок, избегая столкновений с танцующими. Здесь было потише, и прямо перед нами какая-то раскрасневшаяся парочка покинула насиженные места, освободив два высоких стула. Слева в полутёмной нише была зона с низкими диванчиками, но мне хотелось остаться здесь.

— Что будете заказывать? — спросил улыбчивый смуглолицый бармен, похожий на ожившего Алладина.

Я хотела взять то же, что и всегда — Мохито или Пина Колада, — но внезапно взбунтовалась. Пора отступать от привычного.

— Удивите меня. — Я махнула рукой и улыбнулась, смягчая приказную интонацию. — Что-нибудь вкусное, желательно, чтобы потом можно было уйти отсюда своими ногами.

— Желательно, но не обязательно, — вставила свои пять копеек Лиза. — А мне клубничный дайкири.

— Сейчас вернусь.

Когда я вернулась из уборной, Лизаветта уже вовсю прихлёбывала ярко-красную жижу из двухъярусного бокала и ведя шквальную стрельбу из-под ресниц в сторону обитателей диванчиков.

— Это вам, — сказал бармен, пододвигая ко мне слоистый коктейль. Он слегка замялся. — «Самой прекрасной девушке в клубе от самого щедрого джентельмена».

Я раскрыла рот.

— Мужчина за четвёртым столиком, — вполголоса пояснил бармен. Я повернулась посмотреть, кто же мой неожиданный благодетель, но разглядела только скрытый в тени силуэт. Подумав, я помахала рукой и отсалютовала бокалом, прежде, чем пригубить. Коктейль был чертовски вкусным, с яркой персиковой основой, сдобренной щедрой порцией мяты и лайма. Алкоголь казался деликатным, но уже через три глотка я почувствовала, что на меня начинает действовать — в голове слегка помутилось. Тогда я по-быстрому допила, отставила бокал в сторону и отправилась на танцпол, оставив Лизаветту кадрить всех кавалеров на свете, которые ещё не пали перед ней ниц.

Музыка пульсирует в воздухе мерцающим ритмом, проникает в кожу и кости, заставляет мышцы и сердце сокращаться в такт. Она поглощает меня моментально, уводит за собой и растворяет в движении. Я пробираюсь в самый центр танцпола, окружённая людьми, которые вторят этому пульсу, движутся вместе со мной, чувствуют то же, что я. Мы похожи на единый организм, свободный и полный жизни, одновременно в небе и на земле, в каждой клетке, в каждом атоме.

Лёгкая туманная дымка становится плотнее, мои движения, такие лёгкие, исполненные внутренней красоты, замедляются, теряют свою непринуждённость. Контроль над собственными конечностями вдруг покидает меня, колени предательски подкашиваются, и я едва не падаю прямо на пол. «Ничего себе, коктейльчик», — мелькает мысль, пока я пытаюсь осознать, что руки, заботливо поддерживающие меня за талию, мне не принадлежат. Я хватаюсь за них, пытаюсь сосредоточиться на узких ладонях, странно гладкой на ощупь коже. Всё кажется размытым и далёким, я с трудом различаю, где начинаюсь я и заканчивается окружающий мир. Воздух вокруг меня подёргивается рябью, дышать тяжело, как в пустыне, сердце медленно и гулко колотится в голове.

— Ты в порядке? — раздаётся над моей головой. Голос проступает через шум гладкой ледяной дорожкой. Он кажется смутно знакомым, но ассоциации ускользают от меня скользкими хвостами.

— Очень смешно, — бормочу я. Пытаюсь отцепить от себя чужие руки, но вместо этого только вцепляюсь в них ещё крепче. Мне кажется, что если я отпущу их, то сдуюсь, как воздушный шарик, и улечу в самый тёмный из углов, из которого меня никто никогда не достанет.

— Что ты пила? — спрашивает голос. На секунду я решаю, что он звучит у меня в голове, но тут меня легонько встряхивают. — Что ты пила, говори быстрее.

— Понятия не имею, — мямлю я. Язык заплетается каким-то сложным узлом, еле ворочается во рту. — Это подарок… Кто-то… Какой-то тип передал мне подарок.

Меня снова встряхивают, поднимая на ноги. Я щурюсь от стробоскопов, пытаюсь вывернуть голову, чтобы увидеть, кто это меня допрашивает, но шея повинуется мне не больше, чем язык. Я вижу острое плечо и короткий чёрный рукав. А выше — алые всполохи волос над стройной шеей.

— Зачем ты покрасился? От этого цвета голова болит, — изрекаю я прежде, чем повиснуть в его руках. Вместо связной речи из меня вырывается невнятное бульканье.

— Понятно, — доносится до меня, как из-под толщи воды.

Парень вскидывает меня на руки и куда-то тащит, пока я изо всех сил моргаю. Каждая ресница весит целую тонну, не понимаю, как я раньше могла держать глаза открытыми… Мы спускаемся по какой-то лестнице, я вижу ступеньки, которые вдруг пускаются в бесконечный пляс. Пол и потолок меняются местами. Я пугаюсь, но тут же понимаю, что просто лежу на спине, с плотно набитой кожаной подушкой под головой. Красноволосый парень хмурит тонкие брови, и мне хочется сказать ему, чтоб немедленно прекратил — а то морщины останутся. Но стены уже шатаются вокруг меня, начинают свой бешеный хоровод, изгибаются под непредсказуемыми углами. Какая-то часть меня жутко боится, что меня изломает таким же образом. Парень суёт мне какую-то таблетку, заставляет сделать глоток воды — и я вырубаюсь.