Глава 29. Остаётся только ждать
Я стою на веранде, обхватив себя за плечи. Третий день. Третий чёртов день без вестей.
Бейросский закат разливается по небу кроваво-оранжевыми красками, окрашивая джунгли в пурпурные тона. Ветер играет полотняными занавесками, принося запах океана и чего-то горького, древесного.
Где ты, Кир?
Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он даже не попрощался. Просто ушёл на рассвете, оставив на подушке едва уловимый след своего запаха.
Марика говорит, что так всегда. Что он никогда не прощается.
Но мне от этого не легче.
Я закрываю глаза, и передо мной встаёт его образ: жёсткие черты лица, шрамы на смуглой коже, холодные глаза, которые лишь иногда – очень редко – теплели, когда он смотрел на меня.
Чёрт.
Я скучаю по нему. Знаю, что не надо, знаю, что не должна, знаю, что это безумие. Даже зная, что между нами ничего не должно быть и не будет. Я всё равно скучаю по нему. По его силе и защите, по тому чувству, которое я ощущаю, когда он рядом.
Где-то в джунглях кричит ночная птица – пронзительно, почти по-человечески. Я вздрагиваю, но тут же замираю, услышав другой звук.
Гул двигателей.
Сердце бешено колотится, когда я бросаюсь к перилам. В небе, окрашенном закатом, появляется чёрная точка. Она быстро растёт, превращаясь в военный аэролёт с опознавательными знаками Земного Альянса.
– Марика! – кричу я, уже сбегая с лестницы.
Песок летит из-под моих босых ног, когда я мчусь к посадочной площадке. Аэролёт уже приземлился, его двигатели остывают с шипением.
И тут я вижу их.
Медбратья в униформе выносят носилки. На них – Кир.
Бледный. Без сознания. С повязкой на шее, сквозь которую проступает кровь.
Мир сужается до одной точки.
– Что с ним? – мой голос звучит чужим, сдавленным.
Один из медиков – молодой парень с усталыми глазами – качает головой:
– Нейротоксин кел'тари. Доза была смертельной, но... – он бросает взгляд на носилки, – он крепкий. Выжил. Мы сделали всё, что смогли. Поставили антидот и укрепляющее.
– А теперь?
– Теперь ждём.
– Так может его в госпиталь лучше отвезти? – спрашиваю я, внутренне борюсь с паникой.
Медбрат же смотрит на меня как на умалишённую.
– На Бейросе нет госпиталя, только передвижной медицинский корабль для экстренной помощи.
Я киваю, не в силах оторвать взгляд от Кира. Его лицо кажется таким беззащитным без привычной жёсткости. Губы слегка приоткрыты, веки подрагивают, будто он борется даже во сне.
– Несите его в дом – командую я, уже протягивая руку к Киру, чтобы ощупать его лоб. Он горячий.
Мы идём медленно, осторожно. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к его дыханию, боясь пропустить малейшее изменение.
Носилки опускают, четыре мужчины с трудом перекладывают Кира на нашу кровать. Я тут же опускаюсь рядом с ним, поправляя подушку под его головой.
– Сколько... – начинаю я, но голос предательски дрожит.
– Часы? Дни? – медик пожимает плечами. – Трудно сказать. Его организм уже борется. Нейротоксин очень ядовитый. Радуйтесь, что он вообще жив. На восстановление уйдёт не меньше месяца.
Они уходят, оставив меня одну с ним.
Тихо.
Только его дыхание и крики ночных существ за окном.
Я осторожно касаюсь его руки, сжимаю пальцы.
– Ты обещал вернуться, – шепчу. – Так что просыпайся, маршал.
И, словно в ответ, его пальцы слабо шевелятся под моими.
Всего на миг, но мне хватает, чтобы понять, что он меня чувствует, а может, и слышит.
Тени уже сгущаются в углах комнаты, когда я замечаю, как мои пальцы сами собой сжимают его руку. Его кожа горячая, почти обжигающая, а подушечки пальцев ощущают слабый, но ровный пульс.
Главное жив. Главное дышит. Значит, борется.
Я повторяю это как мантру, пока глажу его ладонь большим пальцем. Его руки – такие грубые, покрытые шрамами и мозолями – сейчас безвольно лежат вдоль тела. Я перебираю каждый палец, будто пытаясь передать ему свою силу, своё тепло.
Проснись. Пожалуйста.
Дверь скрипит.
– Дитя, тебе нужно отдохнуть, – голос Марики звучит мягко, но настойчиво.
Я даже не оборачиваюсь, только качаю головой:
– Не могу.
Она вздыхает и подходит ближе. В её руках – деревянное блюдо с дымящейся коричневой жидкостью. Запах резкий, горький, с нотками кореньев и чего-то цветочного.
– Тогда помоги мне, – говорит она, опускаясь на колени у кровати.
Я отодвигаюсь, давая ей место.
Марика аккуратно опускает в жидкость странные листья – тёмно-фиолетовые, с серебристыми прожилками. Они тут же темнеют, впитывая влагу.
– Что это? – спрашиваю я, наблюдая, как она бережно прикладывает их к его запястьям, где пульс прощупывается лучше всего.
– Трава предков, – её пальцы двигаются уверенно, будто она делала это сотни раз. – Она вытягивает яд.
Листья прилипают к его коже, словно живые. Марика закрывает глаза и начинает напевать что-то на языке, который я не понимаю. Её голос – низкий, хрипловатый – заполняет комнату, переплетаясь с шумом джунглей за окном.
Я сижу, затаив дыхание, не решаясь прервать ритуал.
– Держи, – вдруг говорит Марика, протягивая мне оставшиеся листья. – На лоб.
Я киваю и осторожно прикладываю влажную массу к его горячему лбу. Кир морщится, его дыхание на секунду сбивается.
– Это нормально? – тревожно спрашиваю я.
– Значит, работает, – Марика продолжает напевать, а её пальцы рисуют странные знаки в воздухе над его грудью.
Я сжимаю его руку сильнее, шепчу:
– Держись...
Листья на его лбу темнеют на глазах, будто впитывая не только пот, но и саму болезнь. Через несколько минут Марика замолкает и открывает глаза.
– Теперь ждём, – говорит она просто.
– И... это поможет?
– Помогает, но не всем, – её тёмные глаза становятся непроницаемыми. – Но Кир сильный. Он справится.
Я замираю, понимая, что передо мной – не просто экономка.
– Ты... хорошо его знаешь?
Марика улыбается, и в этой улыбке – целая жизнь, которую я не могу даже представить.
– Я знаю всех маршалов этого дома, дитя.
Она встаёт, оставляя меня с Киром и этими словами.
А я остаюсь. Сжимаю его руку. Слежу, как листья постепенно чернеют.
И жду.