Глава 31. Пришёл в себя

(Кир)

Тьма.

Сначала только она – густая, бездонная, как космос между звёздами. Потом – первые проблески сознания. Глухой звон в ушах, будто я нахожусь под водой.

Где я?

Память возвращается обрывками, как кадры разорванной голограммы: лиловые джунгли, пропитанные запахом гниющих плодов, крики моих бойцов, смешавшиеся с воем кел'тари, вождь с костяными украшениями, его рука с биожало, жгучая боль, расползающаяся по шее.

Я должен был умереть.

Но лёгкие наполняются воздухом. Сердце бьётся.

Значит, жив.

Сознание цепляется за этот факт, как за спасательный трос.

Я заставляю себя открыть глаза.

Свет.

Резкий, беспощадный, режущий мозг на части. Комната плывёт передо мной, очертания мебели двоятся. Знакомый потолок с деревянными балками.

Мой дом. На Бейросе.

Как...

Из открытого окна доносится смех.

Женский.

Узнаю в нём голос Саши.

Её смех звучит так... непривычно. Лёгкий, беззаботный, родной. В памяти всплывает этот голос. Он успокаивал и обещал, что всё будет хорошо. Сон или правда?

Стиснув зубы, пытаюсь приподняться. Тело не слушается – каждая мышца кричит болью и слабостью.

Вставай, маршал. Это приказ, – твердит мой внутренний голос, не признающий поражения и слабости.

Сначала – перекат на бок. Потом – на живот. Руки дрожат, когда упираюсь в матрас. Один рывок – и я на ногах.

Мир кружится, тёмные пятна пляшут перед глазами. Но я держусь.

Шаг. Ещё шаг. Окно.

Хватаюсь за подоконник, пальцы впиваются в дерево.

За окном вечер, солнце садится, окрашивая всё оранжевые и лиловые оттенки.

И Сашу, она лёгком летнем платье, которое прилипает к мокрой коже, и Вайса, который держит садовый шланг, обливая мою жену. Брызги воды блестят на её плечах. Она смеётся, отбегает, но поскальзывается на мокром песке.

Идиот.

Руки дёргаются, я едва не падаю от рывка, челюсть сжимается так сильно, что зубы скрипят.

Вайс наклоняется, помогает ей подняться. Его руки – слишком долго на её талии.

Слишком.

Долго.

Что-то горячее и едкое подкатывает к горлу. А я ещё спас его, а он теперь к Саше подкатывает. Внутри поднимается волна злости. Только тело слушается с трудом. Чувствую себя беспомощным ребёнком.

Ревность?

Нелепо.

Я не имею на неё прав. Но это не останавливает ярость, которая разливается по жилам, жжёт изнутри.

Вайс поднимает голову – и замечает меня.

Его улыбка гаснет. Он резко отпускает Сашу.

А она...

Она оборачивается. Наши взгляды встречаются через стекло.

Её глаза – такие живые – расширяются.

– Кир! – слышу, как она кричит моё имя. Срывается и бежит в дом.

Я отступаю от окна, но слишком поздно.

Дверь распахивается с такой силой, что она ударяется о стену.

Саша врывается внутрь, запыхавшаяся:

– Ты... ты встал! – её голос дрожит, но не от страха. От чего-то другого.

Она протягивает руку, чтобы помочь.

Я отшатываюсь:

– Я справлюсь сам.

– Не говори глупостей! – её голос звенит, как клинок. – Ты едва на ногах стоишь.

Она не уходит. Подходит ближе. Мокрая, прохладная, свежая. Я бы хотел выпить её всю без остатка. Присвоить, сделать своей навсегда. Но…всегда есть это ненавистное «но».

Нет.

Она подходит ко мне. Смело. С вызовом в глазах.

– Сколько дней я за тобой ухаживала, а ты... Неблагодарный. Неужели ты даже «спасибо» сказать не можешь?

Я замираю.

Её ладонь – горячая, влажная от воды – обжигает мою кожу.

– Я не просил...

– Заткнись, – она перебивает меня, зло сверкая глазами. – Просто заткнись и позволь мне помочь.

И что-то во мне...Сдаётся.

Я позволяю ей подвести меня к кровати. Она поправляет мои подушки.

– Ложись, – приказывает она.

И я...

Повинуюсь.

Впервые в жизни.

Саша наклоняется, её волосы пахнут солнцем и речной водой.

– Дурак, ты же мог убиться, – шепчет она, но в её голосе нет злости. Только забота.

Я хочу ответить. Хочу сказать что-то резкое, чтобы оттолкнуть её.

Но вместо этого моя рука сама тянется к её лицу.

Палец проводит по мокрой щеке, смахивая каплю воды.

– Ты... – мой голос звучит хрипло. – Ты не должна была сидеть со мной. Надо было улетать. Если бы я умер, ты была бы свободна.

Её брови взлетают вверх.

– Ты совсем головой тронулся? – фыркает она.

Я молчу.

Саша вдруг улыбается – той самой улыбкой, что сводит меня с ума:

– Как же я могла улететь, ты же мне богатство обещал, если тебя не станет.

Я отворачиваюсь к стене.

– Почему тогда не придушила?

Но она берёт моё лицо в ладони и заставляет посмотреть на себя.

– Слушай внимательно, – её голос тихий, но твёрдый. – Я никогда не смогу причинить вред ни тебе, ни кому-то ещё. И я никогда не желала тебе смерти. Так что хватит нести чушь. А теперь спи, тебе надо набираться сил ,а то тебя твои люди узнавать перестанут. Скажут, что это за тряпочка по двору гуляет. Есть будешь?

Я не понимаю, что творится внутри меня. Нежность затапливает меня. Похоже, я действительно превратился в тряпочку.

– Нет. Не хочу, – ворчу и отворачиваюсь набок, только чтобы скрыть это накатившее чувство, от которого горят глаза и жжёт в груди.

– Кир, надо поесть, – просит Саша, прижимаясь щекой к моему плечу. – Пожалуйста.

– Хорошо, – ворчу в ответ. – Но немного.

«Хорошо. Но немного.»

Чёрт. Я ведь никогда не сдаюсь. Никогда не иду на уступки. Но перед её «пожалуйста» я бессилен, как новобранец на первом построении.

Саша улыбается – эта её хитрая улыбка, когда она знает, что победила – и выходит, оставив меня одного с мыслями, которые путаются хуже, чем лианы в бейросских джунглях.

Я закрываю глаза, но вижу её.

Капли воды на ресницах. Этот взгляд – зелёный, яростный, живой. Мокрое платье, прилипшее к телу. Твёрдые соски, проступающие сквозь ткань. Я бы не дал ей так ходить по двору, чтобы этот мелкий прохвост пялился на мою Сашу.

Моя.

Мысль приходит сама собой, незваная, наглая.

Я резко открываю глаза.

Не твоя. Никогда не будет твоей.

Но тело помнит, как её губы касались моих. Мягкие, тёплые, чуть сладкие.

Дверь открывается.

– Вот, – Саша ставит на тумбочку тарелку с чем-то, напоминающим суп. – Ешь.

Я приподнимаюсь на локтях:

– Что это?

– Местное что-то. Марика говорит, что это поможет тебе быстрее восстановиться.

Запах... странный. Сладковатый, с горьковатым оттенком.

– Выглядит отвратительно.

– А ты попробуй, – она садится на край кровати, поправляет платье и оттягивает лиф, чтобы ткань не прилипала, но она снова приклеивается к коже. А я даже дотронуться до неё не могу самостоятельно, сил нет.

Я беру ложку, но пальцы дрожат. Чёрт, я не могу даже ложку удержать.

Саша замечает это.

– Дай я, – она берёт ложку из моих рук.

– Нет, я...

– Заткнись, – говорит она ласково, поднося ложку к моим губам. – Открывай.

Я открываю.

На вкус... не так плохо, как пахнет.

– Ну как? – она смотрит на меня, как мать на капризного ребёнка.

– Съедобно.

– Вот видишь, – она кормит меня ещё одной ложкой. – Ты просто нытик.

Я хочу огрызнуться, но в этот момент её палец касается моего подбородка, смахивая каплю супа.

Прикосновение – лёгкое, мимолётное – обжигает, как нейроплеть.

Мы замолкаем.

Она смотрит на меня. Я – на неё.

В комнате так тихо, что слышно, как жужжит муха за окном.

– Почему? – вырывается у меня.

– Почему что?

– Почему ты осталась?

Она откладывает ложку, задумывается.

– Потому что... – её голос тихий, будто она боится сказать это вслух. – Потому что когда ты уходил, я поняла, что не хочу, чтобы это был наш последний разговор.

Я замираю.

– Ты...

– Ещё супу? – она резко перебивает, снова беря ложку.

Я понимаю намёк. Разговор окончен.

Но когда она уходит и уносит грязную посуду, я ловлю себя на том, что принюхиваюсь к воздуху – к её запаху, который остался в комнате после неё.

Цветы. Солёный ветер. И что-то ещё – тёплое, родное, Саша.

Я закрываю глаза. Меня клонит в сон.

И впервые за долгое время я улыбаюсь.