Глава 5

Ярослав

— И все-таки, молодежь, — седой мужчина наклонятся над бильярдным столом, прицеливается, делает точный удар, загоняя в лузу сразу два шара, и задумчиво продолжает, — Удивительное сейчас время. Возможностей.

Миша внимательно следит за нашей игрой, сидя в кожаном кресле, и пьёт коньяк. Князь признаёт только его и другого алкоголя в его доме не держит.

— В моем положении — даже жену было иметь не положено. Детей мне своих пришлось припрятать, — разговор складывается нетипичный. Обычно Князь любит получать ответы на свои вопросы. А сегодня — как на исповеди. Брат хмурит брови и крутит в руках бокал — он очень не любит, когда неясен расклад.

— Не знал, что у тебя, Федор Петрович, дети есть, — обхожу стол по кругу и тоже бью. Шар проходит рикошетом.

— Так случилось, Ярослав, так случилось. И вышли так себе… — Князь задумчиво натирает мелом конец кия, — Сын Павел покинул мир вовремя, — я замираю, а Миша заметно подаётся вперёд, — Ну да, как говорится, от осинки… — целится, и в этот раз мажет мимо лузы, — Так вот… Первый раз он по-малолетке присел. Когда вышел, я ему бизнес подарил. Тот самый завод ваш. Думал, что опомнится, может даже женится, — Федор Петрович подходит к столу рядом с Михаилом, берет свой бокал и опрокидывает в себя залпом, даже не поморщившись, — Но он играть начал. Да не с кем-нибудь, а с самим Королевым. Справедливый мужик Владимир был, — Миша на автомате наполняет Князю пустой бокал, — Ну, давайте, за него что ли. Ещё налей, — кивает брату на мой бокал. Я подхожу к столу, и мы молча выпиваем, — Спустил Павел все к чертям, — завершает мысль и выдыхает.

— Так, получается, что бизнес ты отцу вернул? — задаю вопрос «в лоб», а Князь усмехается.

— Нет, конечно. Он был безнадёжен. Уже через пол года снова сел. Я только сам завод назад выкупил, а земля осталась в руках Королева. Иначе, Павел построил бы там ещё один блядушник. А ты — молодец, — Федор Петрович обращается к Мише, — Я думал, что, по стопам отца пойдёшь. Но когда ты за пол года переквалифицировал проституток в менеджеров и прачек… Понял, что ошибся. Всем Павел мешал, на дно свое тянул…

— На тебе отец? — Мише важен ответ. Он — единственный, кто так и не поверил в версию с инфарктом.

— Время ему пришло, — Князь отвечает брату, смотря прямо в глаза, — А сегодня днем ко мне Настасья Ивановна жаловаться прибегала, — резко переводит он тему, — Говорит, что не по справедливости Владимир наследство отписал. Любовнице молодой, вместо законной жены, — от этих слов все мои внутренности скручивает, и я начинаю дышать чаще, — А ты, — Федор Петрович опускается в кресло и внимательно сканирует каждую мою реакцию, — Значит, решил защитить девушку, — берет в руку свой бокал, крутит в нем жидкость и делает глоток, — Так дела не делаются, Ярослав.

— Земля уже принадлежит нам, — говорю с нажимом, а Князь вальяжно откидывается на спинку кресла, — И девушка пока под моим контролем побудет. Если бы кто-то Владимира не завалил, мы бы сегодня выкупили гектары, — облокачиваясь спиной на край бильярдного стола и складываю на груди руки, — Ты Федор Петрович, можешь получше нашего ответ знать. Может быть, Владимиру тоже «время пришло»? — мы скрещиваем с ним взгляды и давим друг друга. Дед и внук.

— Я не при делах, — Князь даже вскидывает ладони вверх, — Мои люди работают. Мотив ищут личный. Заказняк снайпер бы «снял», а здесь… «со вкусом» в лобешник.

— Мы услышали тебя, — брат встаёт из кресла и с небольшой заминкой подаёт руку хозяину дома, — Спасибо за откровение.

— Работай, Михаил, и не нарывайся сильно. Я не вечен, — жмёт протянутую ладонь, — А ты, Ярослав, если девочка дорога, женись. И по нашим законам ее закроешь, и по мирским. Иначе — тебя могут переиграть.

—

— Я подумаю, — мне хочется оставить эту мысль без ответа, засунуть ее поглубже и никогда не доставать. Потому что она мне охренеть как нравится.

— Может, доиграем, — Князь кивает в сторону бильярдного стола, — Рисунок красивый.

— Надо ехать, Федор Петрович…

— Тогда на связи, — протягивает мне руку. Жму ее «на автомате» и выхожу из комнаты в след за братом.

Мои мысли дома. Нервно проверяю телефон — звонков от Гоши не было. Значит, там все в порядке. Несмотря на всю свою злость на выходку Василисы, я признаю, что держится девушка достойно. А видел в своей жизни я разное.

— Ярый, ведь Фёдор Петрович прав, — усмехается брат, — Готов чужую бабу в паспорт вписать?

— Помолчи… — единственное, что я могу сейчас ответить на провокацию Михаила.

Меня раздирает. Право взять ее манит, и мне уже почти наплевать на то, кто был до. Но это значит — сломать девочке жизнь навсегда, лишить выбора. Отпустить ее не получится. Да и какой мужик захочет отпускать «свое»? Это насилие. Оно бывает разное. И психологическое бывает гораздо больнее физики. Я хочу ее отпустить. Не смогу смотреть на затаившиеся в глубине глаз отвращение или страх. Тем более не хочу, чтобы она думала, что платит мне за что-то долг. Это ещё хуже.

Оставшуюся дорогу проезжаем, думая каждый о своём. Мой дом первый. Он новый. Брат остался жить в отцовском. Киваю Мише на прощание, выхожу из машины и захлопываю дверь. Нам с ним сегодня есть о чем помолчать. Только сейчас на свежем воздухе замечаю, что пьян. Несильно, но ощутимо. В темноте веранды вижу огонёк сигареты. Гоша. Подхожу и приваливаюсь к брусу.

— Угостишь?

— Ты же бросил? — бровь дёргается вверх, — Как съездили? — достаёт из пачки сигарету и подаёт мне. Я отмечаю лёгкий тремор его пальцев.

— Нормально… — прикуриваю от его сигареты. Это привычка, даже если есть зажигалка, — Как Василиса?

— Не выходила. Свет не включала. Я один раз проверить заходил, пакеты с одеждой оставил. Спала, — друг со злостью откидывает в сторону бычок, — Сука — Королев. Даже после смерти нагадил, — мне не нравится его резкость, — Уговор был, Ярый, что никто к ней не подходит! — Гошу снова подрывает.

— Это — форс мажор! — я повышаю голос. А в голове красной лампочкой мигает мысль, что когда-нибудь Василису будет обнимать другой мужик.

— Давай ее увезём. Другой паспорт, страна. Я с ней уеду, — друг уже стоит передо мной в полный рост и сверлит горящими глазами.

Это же выход. Нет? НЕТ! И я озвучиваю решение вслух…

— Вася станет моей женой… — в глазах Гоши ядерный взрыв.

Он делает шаг ко мне, сгребает в кулаки воротник поло. Одно движение, и это — удушающий. Открываю от себя его руки.

— А у неё ты спросил? — едко интересуется и сплевыет в сторону, — Или заставишь? — усмехается, стараясь ударить больнее, — У тебя больше не звенят в ушах их крики?

— Уйди нахер, — выдыхаю ему в лицо.

— А то что? — Гоша нарывается, я вижу, как у него припекает.

— Домой езжай. Я. Сказал, — разворачиваюсь от него и иду в дом, — Рабочий день завтра в десять, — в спину мат и глухие удары. Имеет право.

Не включая на кухне свет, нахожу в холодильнике бутылку водки. Запрокидываю голову назад и делаю несколько глотков прямо из горла. Горло обжигает. Часто дышу. Стоп. Так дальше нельзя. В доме девушка, и случайные пьяные выходки не добавят мне перед ней бонусных очков. Неожиданно за спиной слышится шорох, зажигается верхний свет, и раздаётся женский испуганный вскрик. В дверном проёме я вижу растерянную, уже готовую сбежать Василису.

— Проголодалась все-таки? — стараюсь говорить мягко, чтобы не спугнуть.

Девушка замирает в нерешительности, прикусывает белыми аккуратными зубками нижнюю губу, опускает голову и кивает.

Она переоделась в купленные вещи — первое, что нашли парни в ближайшем магазине. Костюм ей велик. Футболка с широким горлом оголила плечо, а короткие хлопковые шорты почти не видны под ее краем. Стоит босая и переминается. Моя нетрезвая воля плавится. Мысленно я уже спускаю бесформенную тряпку с ее плеч и зацеловываю их. Потом шею и эти ее покусанные губы, которые сейчас робко подрагивают. Они что-то мне говорят. Пытаюсь уловить смысл слов.

— …в комнате с подносом случайно вышло. У меня просто ногу свело. Я убрала все, — проговаривает поток мыслей скороговоркой и ждёт моей реакции.

— Ты умеешь готовить? — прислоняюсь спиной к холодильнику, используя его в качестве якоря. Потому что мне до безумия хочется сократить расстояние между нами. Руки чешутся подхватить ее под бёдра, посадить на стол и утолить совершенно другой голод.

— Вполне, — она смущается, — Что-то простое. Ну там макароны, сосиски, суп. Курицу запечь.

— Сделай нам бутерброды и чай, — сажусь на самый дальний от неё стул, наблюдая, как Василиса делает несколько шажков в глубь кухни, — Ветчина в холодильнике, хлеб в шкафчике. Ты можешь брать все, что тебе потребуется.

Василиса

Кухня была красивой, большой, с окном на улицу, как в американских сериалах, но воздуха все равно не хватало. Ярослав давяще заполнял собой пространство, как газ. Разреженый, сдувающий лёгкие, он грозил полноценной гипоксией, не давая сделать глубокий вдох без головокружения. В эту минуту Ярослав стал полноправным центром Вселенной. Каждый шаг под его пристальным взглядом был равен подьему в гору. Зачем я спускалась? Совершенно не уверена, что смогу проглотить что-то кроме чая, даже несмотря на то, что почти сутки ничего не ела. Сбежать от этого мужчины в темноту спальни было бы сейчас лучшим решением, но я не могла. Внешне Ярослав выглядел спокойным, даже приветливым, но глаза… В них можно было утонуть. Блестящие зрачки догоняли размером радужку — то ли пьяные, то от под кайфом. Я часто видела такие у ребят из компании Алана. Сама же всегда четко следовала правилу безопасности — не пила алкоголь в большой компании и ни разу не пробовала ничего серьезнее сигарет. Да и с табаком мы не подружились. Это было баловство, чтобы позлить сначала брата, а потом парней. Но иногда мне нравилось чувствовать, как горячий дым обжигает связки, как голос становился от этого ниже, сексуальнее, расширяя диапазон и позволяя исполнять песни в оригинальном регистре. Ко всем сумбурным ощущениям примешивалось ещё одно — стыд. Мне было неловко надевать купленную чужими людьми одежду, крадучись, спускаться на чужую кухню, чтобы незаметно что-то скушать из холодильника. Сейчас я стояла, пойманная на месте преступления и просто кусала губы.

— Ты умеешь готовить? — Ярослав прислоняется я спиной к холодильнику и изучающе ждёт ответа.

— Вполне, — краснею и облизываю губы, — Что-то простое. Ну там макароны, сосиски, суп. Курицу запечь.

— Сделай нам бутерброды и чай, — почему любые слова в его исполнении звучат, как приказ? Он садится на самый дальний стул и, вздёрнув бровь, наблюдает за моей паникой, — Ветчина в холодильнике, хлеб в шкафчике. Ты можешь брать все, что тебе потребуется.

Коленки трясутся, руки тоже. Что это за странная игра в гостеприимство? Или меня только что тонко определили на место прислуги? Честно говоря, на этом праве находиться в доме мне было бы гораздо проще. Готовить, когда твою еду кто-то ест — приятно, а мыть полы и вытирать пыль — совершенно незазорно. Трудиться я умею. За хозяйку была с раннего детства. Нож дрожит и уже второй раз соскальзывает с кожицы ветчины. Не хватало ещё отрезать себе палец. На несколько секунд зависаю, делаю глубокий вдох, чтобы успокоить нервы, дорезаю ветчину неровными кусками и раскладываю на хлеб. Добавляю сверху сыр и свежий помидор. Благодаря маскировке, мой кулинарный дебют выглядит не так убого, как вначале. Не поднимая глаз, ставлю тарелку на стол и возвращаюсь к шкафам в поисках чая. Россыпь или пакетики? Простой выбор ставит в тупик и заставляет робко взглянуть на Ярослава.

— Я… — нарушаю молчание и сглатываю, — Не знаю, какой ты пьёшь чай, — держу в каждой руке по упаковке.

— Порционный быстрее, — говорит хриплым голосом и кивает на мою правую руку. Быстро отворачиваюсь, достаю пирамидки, кладу в кружки и заливаю кипятком. Сейчас нужно взять чашки и пойти сесть с Ярославом за один стол. А я не могу сделать этот последний шаг, это — уже выше моих сил. Пальцы соскальзывают по горячей керамике и стискивают столешницу. Напряжение трудного дня и жалость к себе накрывают меня, словно цунами, оглушая и вырывая из реальности на несколько секунд. Крупная слеза скатывается по щеке, падает в кружку и пропадает на поверхности чая. Меня обволакивает горячим дыханием, смешанным с запахом крепкого спиртного. Я не заметила, как Ярослав оказался за спиной, а его руки осторожно сжали мои плечи.

— Я сладкий люблю, — негромко на ухо, чуть с усмешкой и так нежно, что я подчиняюсь его обволакивающему голосу. Позволяю прижать себя спиной к широкой груди и ненавижу эту накатившую слабость.

Ярослав

— Не надо, — дрожит в моих руках, но не пытается убежать, — Ты пьян, пожалуйста, — голос срывается. Только не страх! Нет!

— Ну что ты, что ты… — сильнее прижимаю к себе. Зарываюсь в шелковую макушку носом и дышу, заполняя разум ее сладким запахом. Это земляника, какое-то простое мыло… — Моя красивая девочка… Никогда тебя не обижу. Не трону, — глажу, шепчу пьяно, целую волосы, и меня клинит. Решение сделать ее своей женой кажется единственно верным, — Вася… — разворачиваю лицом к себе, касаюсь пальцами нежной щёчки и заставляю посмотреть в глаза, — Васенька… Я тебе хоть чуть-чуть нравлюсь? — она захлопывает глаза, разрывая со мной контакт. Нет? Я практически трезвею от мысли, что ее ответ окажется отрицательным.

— Ты не имеешь право у меня спрашивать, — она вся сжимается и отвечает почти зло.

— Любишь кого-то? — эту мысль не возможно принять, она вырывается неосознанно и заставляет внутренности сжаться в ожидании удара.

Вася отрицательно качает головой и распахивает глаза.

— Вся моя боль сейчас связана с тобой. Я не могу распознать оттенки остальных эмоций, — меня отпускает от ее слов с чувством, похожим на временную анестезию.

— Знала бы ты, как тяжело было отказаться от тебя, — перехватываю рукой ее кулачки на своих плечах и целую. Если бы мне кто-то ещё год назад сказал, что я буду сходить с ума, целуя женские руки, я бы рассмеялся в лицо. А ее бы всю зацеловал. Приближаюсь к вкусным губам…

— Вася… — дышу ее выдохами. Ну пожалуйста, чуть-чуть взаимности.

— Где же ты тогда был?! — ее тихая горечь выводит из сладкого коматоза, — Где? — ее трясет по-настоящему. Отталкивает меня с силой, а голос уходит в фальцет, — Когда мы с той девочкой, Машей, кажется, самолёт с грузом двести встречали? А ее рвало на поле постоянно! Она как увидела короба цинковые, так на колени и грохнулась. Я никогда! НИКОГДА не видела, чтобы люди так кричали! Знаешь, как мне зарыдать хотелось? Но я не могла! Иначе она б рядом с ними легла! Только когда девочку в скорую запихнули смогла!

Аааа! Меня оглушает ее болью. Ей плохо, к себе не подпускает — просто отмораживает взглядом. А мне снова на разрыв сердца жаль, что это не я. Презрением сносит… Да готов был хоть два раза за каждого! Не разбираясь зачем и почему! Говори! Кричи! Не знаешь же ничего!

— Ты знаешь, где сейчас Маша? — хватаю Васю за руку, фиксируя перед собой.

— В гинекологию ее тогда увезли. Когда я позвонила спросить о самочувствии, медсестра ответила, что пациентка родных не имеет и запретила любые справки о здоровье. Вроде как ребёнок там… был…

Это очень плохо! Бляяяя! Голос Васи затухает, и я решаюсь притянуть ее к себе.

— Мы не ходячие даже были, Вась… — вздох судорожный. Пожалуйста, верь мне… — После операций… А пока в больничке валялся, отец погиб. Мы тогда с Гошей решили, что нельзя к вам приближаться, не знали где рванут последствия. Миша носом землю рыл, был уверен, что заказняк… Даже деньги пришлось не на прямую.

— Ты мне все расскажешь? — взгляд прямо в глаза.

— Не нужно тебе это, Вася…

— Нужно, — упрямо вздёргивает подбородок. О, Господи! Мне нужно подобрать слова, чтобы не вынести ее этой реальностью.

— Я расскажу, Вась… Только давай сначала поедим, — мне самому нужно собраться. Человеческий мозг избирателен. Он стремиться забыть плохое, вылечить психику.

— Поедим? — она смотрит на меня, как на психически невменяемого.

— Да, — отвечаю тверже, — Чай, один бутерброд и мы поговорим.

Ярослав

Год назад…(Архип — брат Васи, Ярый, Гоша — начальник безопасности Ярого, Вадим — парень Маши)

— Торчим здесь пятые сутки, как идоты, — Гоша раздраженно ворочается на узкой кровати, застеленной чем-то на подобии матраса с флисовым одеялом, — Чешется все, трусы к заду приросли, а у кроссовок совсем подошва отъехала. Ярый!

— Ммм? — отвечаю, сбрасывая карты в отбой. Мы с Архипом режемся уже в сотый кон «дурака».

— Мне местный один кроссовки свои купить предлагал. Дай сгоняю! — Гоша садится и свешивает ноги.

— Нееет… — тяну в ответ, раздумывая, чем отбить короля — тузом или козырем, — Я предупреждал тебя об обуви? Говорил в берцах лететь?

— Ноги у меня в них потеют, — Гоша натягивает драные «коламбии» и светит пальцами в дырах, — И капец, как в них жарко…

— Гош, задрал ныть, сосредоточиться мешаешь! Сейчас ж не потеют! — одергивает друга Вадос и снова зависает глазами в телефоне.

— Опять, Пушкин, стихи Маше пишешь? — ржёт над Вадимом Архип и смотрит, как я сгребаю даму с вальтом, — На тебе, Ярый, — подкидывает ещё одну даму и кладет на стол оставшиеся две карты, — А это на погоны, — ржёт, показывая мне двух «шестёрок».

— Ну я типо осознал все, — Гоша подходит к нам ближе, — Что мне теперь? С голыми пятками ходить?

— Потерпишь, — собираю карты в коробку и поднимаю на друга глаза, — Приказы не обсуждаются. Сегодня должны полицейские прилететь. Мы свалим сразу же на их «вертушках».

— Они ещё вчера должны были прилететь. А если сегодня снова нет? — Вадим отрывается от экрана телефона и переводит взгляд на меня, — Сопровождение на нас повесят? А если в горы подниматься, то он босой.

— Значит, будем сопровождать. Нахождение здесь — дело сугубо добровольное, если кто забыл. Не учебка, — припечатываю кулаком по столу, — Пехали… за кроссовками твоими, — киваю Гоше, — Заодно осмотримся. Архип, не вздумай снова с собой шоколад нести! Не прикармливай пацана.

— Перестань, Ярый! Жалко… Ему всего четыре…

— Отставить! — чуть громче говорю, чем положено, — Ты мальчишку опасности подвергаешь, если кто подумает, что он тебе дорог!

— Согласен… — вздыхает Архип и вытаскивает из внутреннего кармана плитку.

— Давай за руль, — подаю ключи Гоше, а сам сажусь рядом с водительским.

Я понимаю, что пацаны имеют право на нервы. Мы уже пять дней вчетвером охраняем местных жителей и часть важной дороги, которая ведёт к пограничным блок постам. Живем в контейнере, как в консервной банке. За день металл нагревается так, что нечем дышать, поэтому заснуть на жалком подобии полки из поезда получается только после пяти утра. Песочная пыль засыхает в носу и хрустит на зубах. Глаза часто слезятся. Это хорошо, значит не схватим конъюнктивит. Запасов питьевой воды хватит ещё на три дня. Дальше придётся покупать. О том, чтобы помыться речь не идёт. Так, только умыть лицо и руки. Условия жизни у местных, кто не успел уехать, адовые. Это, блин, не картинка с экрана телевизора, а реальная война. Страх, голод, разруха, мародерство, антисанитария. Торчащие из стен арматуры и развешанное на них серое, застиранное белье. Некоторые старики ещё помнят русский. С ними можно перекинуться парой слов, рассказывают интересно. Молодёжь и дети уже только на своём. Паркуемся на небольшой площади. Старшие вздрагивают от звука мотора, косятся, дети продолжают что-то строить из бетонных ошмётков стен. Маленький друг Архипа тут как тут. Камиль, кажется. Чумазый, худой, оборванный. Чует шоколад что ли? Уже наматывает круги вокруг нас, в глаза заглядывает, но близко не подходит. Боится.

— Гоша, бери Вадика и иди торгуйся, а мы с Архипом на улице покурим, — хватаю Вадика за рукав и притягиваю к себе, — Телефон убери, не беси общественность, — он кивает в ответ, хочет переложить смартфон во внутренний карман куртки, но Архип перехватывает его руку.

— Пусть у меня побудет! — забирает телефон и кладёт себе, — От соблазнов, — хитро подмигивает.

Сегодня вокруг дома местного барыги крутятся женщины, шепчутся, что привёз прокладки. Да, блин. Как все-таки мало людям для счастья надо… Прокладки…

Теперь понятно, что мелкий здесь делает. С матерью пришёл.

Неожиданно улавливаю повышающийся градус волнения. Люди начинают расползаться в дыры, как тараканы.

— Гости у нас, — напрягается Архип, — Удачно зашли, — оглядываемся на рокот мотора в тот момент, когда на дорогу вылетает открытый джип.

Как Бог мог создать настолько неприятных живых тварей? Только глянешь — сплюнуть хочется. Воюют тоже, как крысы. Локально, мелкими ударами, и всегда отступают. В напряжении ждём действий. Первыми тронуть не можем. Приказ — только защита с минимальным вмешательством. Но дальше происходит то, чего мы могли ждать меньше всего. Машина сбрасывает скорость, один из бородатых резко перекидывается через борт двери, подхватывает маленького Камиля и утрамбовывает его в руки подельника. Воздух начинает звенеть от женского крика, в десяти метрах от нас мужик в гражданском выхватывает ствол и начинает мочить автомобиль по колёсам. По тому, как рядом с ним убивается в истерике женщина, я понимаю, что это — родители пацана.

— Давай за ними! — орет Архип, а я понимаю, что ввязываемся мы сейчас в полный беспредел.

Из лавки выскакивают Вадик с Гошей, секундой оценивают ситуацию и бегут следом за нами к автомобилю.

Мы успеваем проехать метров двести, когда джип террористов заносит на повороте и он переворачивается на бок, прокручивая прострелянные колёса в воздухе.

Пассажиры вылетают на дорогу. Мы тормозим и наводим на бородатых автоматы. Сердце колотится в горле, не могу разобрать жив мальчишка или нет — лежит, уткнувшись носом в асфальт, и не двигается. Держу главного на прицеле в голову.

— Стоять! — пытается командовать за моей спиной Архип. Группа местных мужиков его не слушает, стоит ор и диалектный мат. Вадик делает предупредительный выстрел в воздух. Становится тише, можно говорить.

— Перевести можешь, — киваю отцу мальчика, — он коротко кивает и выходит вперёд, — Спроси, мальчик жив?

Спрашивает. Главный грубо переворачивает ребёнка на спинку и кивает головой. Что-то говорит мужчине, от чего отец мальчишки звереет.

— Переводи мне, — ору на него.

— Он говорит, — запинается, непроизвольно сжимая челюсть. Я ощущаю, как грань адекватности стирается, — Что моя жена может пойти к ним вместе с ребёнком, сможет смотреть, как он растёт и принимает правильную веру. Что он признаёт мое право искать своего сына, но жена уже не вернётся. У неё будет новый хозяин.

— Спроси, что он хочет за ребёнка? — мужчины обмениваются парой фраз.

— Денег, они хотят много денег, — видя, как начинают стекленеть глаза местного, Гоша наводит на него автомат.

— Это чтоб ты думал резче, — обьясняет мужчине.

— Скажи, пусть отпустит сына, — Архип подходит к отцу ребёнка и начинает разоружаться, — Я вместо него буду.

— Хера ты творишь, Архип? — рычу ему в спину, понимая, что пленный боец им намного желаннее ребёнка.

— Голова у мальчика пробита, Ярый! — уверенно говорит мне через плечо, — Не прощу себе. Быстрее действовать надо, — добавляет чуть тише, — Когда пацана отдадут, я упаду, а вы мочите на поражение.

——

— Говори, что деньги будут, — киваю отцу мальчишки, — Только мы обмен хотим.

Архип начинает медленно двигаться в сторону террористов. Ему навстречу выходят двое. Один выносит ребёнка, а другой осматривает Архипа на наличие оружия. Мальчик уже в сознании, его опускают на ноги. Сами не станут приближаться… Крысы…

— Зови его, — говорю отцу, но ребёнок стоит и не движется. Закрывает ушки маленькими ладошками, делает шаг и падает на дорогу, как подкошенный. Оглушило.

Вдруг тот террорист, что осматривал Архипа, дёргается. Валит его на асфальт, наводнит на голову автомат и достаёт из кармана, вибрирующий телефон.

Ну пиздец! Главный что-то командует. Мне хочется орать, крушить, материться. Все плохо! Не так! Все пиздец, как плохо.

Из толпы вылетает мать малыша и кидается к нему, что-то истерически причитая на своём.

Дура! Дура! Дура! Аааааа!

— Кто может звонить? — ору я на Вадика, — Какого ты, сука, хрена его не выключил!

— Только Маша, а ей запрещено звонить, — Вадим белеет и покрывается нервной испариной, — Я вторым буду, — прикрывает глаза и выдыхает, — Пусть женщину и ребёнка отпускают.

— Двинулся? — хватаю его за шкирку, заставляя посмотреть в глаза, — Никуда ты, блять, не пойдёшь!

Думать! Теперь у них в заложниках не один, а трое человек. Главный, осмелев, что-то начинает вещать, пока двое его подельников продолжают досмотр карманов Архипа и держат на прицеле мать с ребёнком. Суки…

— Что он говорит? — тычет дуло автомата в живот местному Гоша.

— Говорит, что теперь хочет в два раза больше денег. И считает, что этот телефон свяжет его с вашим командиром, — мужик ненавидит и их и нас. Безвольно сжимает- разжимает кулаки. Остальные люди просто шокировано притихли, но оружие с бородатых не сводят.

— Без меня не разблокируют, — выдыхает Вадим, — Там отпечаток пальца.

— Пароль им скажи! — трясу его за грудки.

— Он графический…

Твою ж мать!

Вадим разоружается, доходит до средней точки обмена, уже берет в руки телефон, вводит пароль… Как небо наполняется рокотом винтов. Полиция. Как же ж, мать вашу, вовремя…

Главарь приходит в ярость, паникует, машет руками и отдает резкий приказ. Автоматы наводят на нас. Это все? Пара выстрелов и без вариантов…