Глава 15. Выяснение отношений

Король любил свою Королеву.

Какое странное, мучительное и живое чувство… Кажется, раньше он не любил, не умел этого делать. Теперь же — ничего не мог поделать с этим чувством, пожирающим его заживо, рвущим его сердце острыми зубами.

Это он понял, проснувшись утром один.

Королева имела обыкновение прогуливаться после сна по саду, обменивать сладкую негу в тепле на холод и мрак осеннего утра.

Раньше, когда Влад после ночи любви засыпал с Бьянкой, поутру ее невозможно было добудиться и заставить покинуть нагретое место под одеялом. Она протестующе пищала, зарывалась в постельное белье и жалась к нему, к Королю, жадно наслаждаясь последними минутами того времени, что называется — вместе. Грелась о его горячее тело, обвивала белоснежными руками и не желала высовывать носа из своего кокона.

Пробуждения с Лукрецией были еще мучительнее; каждый раз она обнимала его порывисто, словно прощаясь если не навсегда, то надолго, и дрожала словно от скрываемых рыданий. Расставание с ней поутру всегда носили какой-то привкус горечи. Гнетущее чувство.

И только Королева покидала его сама, первая, без лишних сантиментов. Она просто поднималась с постели, тихо и неспешно одевалась, и шла в холод и мрак, словно не было ничего желаннее и прекраснее, чем промозглое осеннее утро и одиночество. Желанее и прекраснее ночи с ним.

О чем и о ком она думала, проводя эти минуты наедине с собой?

Что могло занимать и тревожить ее больше, чем Король и его любовь?

Размышляя над этим, Влад чувствовал то, чего раньше не ощущал никогда: ревность, которая заставляла его одновременно мучиться от ее болезненных уколов и воспарять к небесам от мысли «она моя, она есть у меня!». Все равно после прогулки она придет, снимет свое платье и осторожно, чтобы не потревожит его сон, вернется под одеяло чтобы отогреться;и безмолвно застынет, переведя дух и успокоившись, что смогла улечься незаметно, не разбудив Короля.

Правда, ей это только казалось.

Он просыпался от малейшего ее шевеления, от зарождающейся в ее голове мысли о том, что надо откинуть одеяло и встать, и лежал потом, ожидая ее возвращения. Странная, непонятная безмолвная игра, в которую играли они оба. Зачем?

Она скрывала от него свои привычки, боясь, что это Королю не понравится, что он воспротивится ее ранним вставаниям и прогулкам, прервет единственную ниточку, которая связывает ее с прошлым и с самой собой, а он… Он мучительно ждал от нее проявление чувства, той влюбленности, о которой проговорился ее отец.

«Она была влюблена в своего Короля…»

И где эта влюбленность, хоть тень чувства в ее темных непокорных глазах, взгляд которых она прятала, кротко склонив голову?! Глядя на него, спящего, она даже не пыталась коснуться его, подарить ему тайную ласку, насладиться хрупким мигом, когда Король принадлежит только ей. Она сама принадлежала ему — покорно исполняла свою роль, исполняла свое служение, но не пыталась даже проявить интереса к своему законному мужу. Не пыталась попросить его нежности, его внимания и любви; и эта кроткая холодность, этот неестественный покой сродни задумчивому молчанию ангелов доводил Влада до исступления. Хотелось ухватить Королеву за плечи, и трясти ее, покуда из нее не высыплется все безразличие, вся покорность и тихое равнодушие. Хотелось, чтобы в ее глазах появилось какое-то живое, настоящее чувство, гнев, страсть, хоть что-нибудь. Хотелось, чтоб она закричала, взорвалась, выкрикивая ему в лицо то, что думает, то, что таит на дне своей души, свои несбывшиеся надежды и мечты. Хотелось знать, что же, черт подери, ей нужно, как растопить лед, как загладить свою вину, чтобы она позволила коснуться ее — живой и теплой?!

С Бьянкой вышло глупо; зря, совершенно зря, напрасно! Но и тогда он всего лишь хотел вызвать у Королевы ответную реакцию, увидеть живое, настоящее чувство в ее глазах. Но его выходка привела лишь к тому, что Королева закрылась еще больше.

…Королева вернулась со своей прогулки; сквозь опущенные ресницы Влад видел, как она освобождается от платья — слишком простого, самого скромного, пожалуй, что нашла. Видно, в саду было очень холодно, девушку трясло, и она, поспешно избавившись от пронизанной холодом одежды, оставшись в одной нижней рубашке, белоснежной и тонкой, протянула озябшие ладони к жарко пылающему камину, стараясь отогреться.

Она двигалась тихо и осторожно, и Владу внезапно пришла в голову мысль, что когда-то давно, в детстве, весь выводок воронят Среднего Ворона спал в одной постели. Оттуда, из далекого, позабытого уже времени у Королевы и сохранились эти тихие, осторожные шаги, эта неслышная манера двигаться — чтобы ненароком не разбудить никого.

— Замерзла?

Влад оказался за ее спиной тихо, незаметно, так, что она вздрогнула от неожиданности, смутилась, попыталась прикрыться — ее тело в тонкой рубашке, освещенное золотым светом, было видно словно сквозь тонкую волшебную дымку. Но он не дал ей этого сделать; заставив опереться озябшими ладонями в теплую стену, нагретую жаром от пылающего рядом огня, он обнял девушку, прижался к ее ледяному маленькому тельцу, вслушиваясь в ее сбившееся дыхание.

— Так я отогрею тебя…

Одно движение ладоней по ее плечам, и тонкая рубашка лежала у ее ног. Его горячие ладони поглаживали ее прохладную грудь с торчащими от холода острыми сосками, обводили любовно животик — так мягко, так нежно, что любая другая девушка уже забылась бы в блаженстве. Но не Королева; ее плечи по-прежнему были напряжены, словно девушка ожидала от Влада подвоха, больного щипка, грубости или хлесткого удара. Какое обидное недоверие! Даже после всего того, что было между ними!..

— Ты словно лягушонок… такая же холодная…

Его ладонь неспешно скользнула по шелку ее белоснежной спины, по мягким ягодицам, повторяя изысканный изгиб, скользнула меж ног, которые девушка тотчас попыталась стыдливо сжать.

— Нет-нет, — произнес Влад, прижимаясь — горячий, разогретый, — к ее коже, плотной и жесткой от холода, — ножки шире. Ты же обещала быть послушной.

Анна задохнулась от стыда, склонила заалевшее лицо, но подчинилась без слов, тотчас же покорно выполнив то, что он велел. Влад даже зажмурился, переживая это неприятное чувство — досаду от ее безучастной, безвкусной покорности. Страсть и бесстыдство магической ночи растаяло без следа, слоило забрезжить рассвету, и Анна снова стала тихой и благочестивой девушкой, словно это не она любила своего Короля неистово и страстно, словно не она мучила его магическими прикосновениями, наслаждаясь властью над ним. Тогда он ответил, что ему все равно; забывшись в страсти, он сказал — все равно, отчего ты такая. Теперь он понял, что ошибся. Никакой магический хмель не будет слаще настоящей, живой страсти. Так неужто это было всего лишь наваждение?

— Ну? Что же ты молчишь? — произнес он, поглаживая ее прохладное лоно, внимательно всматриваясь в игру чувств на ее лице. — Мы же знаем, что ты умеешь говорить — и порой очень остро, так, что ранишь в самое сердце.

— Что же сказать, Ваше Величество, — прошептала Анна, склоняя лицо еще ниже. — Разве сейчас вам разговоры от меня нужны?..

«Я заставлю тебя чувствовать меня…»

Влад нарочно не стал призывать магию, стараясь рассмотреть, почувствовать тот миг, когда девушка от удовольствия забудет о своем холодном напряжении и податливо размякнет в его руках, от его ласк, принимая его, а не истерзанная и принужденная магией.

Его ладонь еще раз погладила девушку меж разведенных ног, и Влад не без удовольствия услышал, как девушка шумно задышала, почувствовал, как она привстала на цыпочки, в нетерпении переступая, и ножки ее напряглись, вытянулись в струнку. Девушка, словно чуткое напуганное животное, так же, как он, вслушивалась в каждый его вздох, принимала с опаской каждое его прикосновение, обмирая от смеси удовольствия и волнения.

— Даже здесь холодная, — неспешно, осторожно лаская девушку между ног, проговорил Влад. Его губы коснулись ее плеча, он обхватил ее, сжал крепче, чтобы слышать самый тонкий, самый слабый вздох, чувствовать самое легкое, самое движение. — Согреть?

— Если вам так хочется, — шепнула девушка, покоряясь его ласке.

Вот снова — если хочется ему! Влад едва удержался от того, чтобы куснуть ее в шею, больно, до синяка, заставив кричать.

— А тебе разве не хочется?

— Хочется, Ваше Величество…

Ее голос был едва слышен, напряженные ножки подрагивали, когда его пальцы перебирали ее лепестки, закрытые подтянутые и прохладные, а большой палец осторожно поглаживал дырочку сзади. Кажется, именно это прикосновение заставляло ее смущаться более всего, девушка стыдливо сжимала ягодицы, и Влад нарочно нажал на ее поясницу, принуждая прогнуться и раскрыться перед ним шире. Его палец стал нажимать чуть сильнее, чувствительнее, мужчина с удовольствием услышал, как девушка глубоко и шумно засопела, вжавшись грудью в теплую стену. Это приносит ей наслаждение. Но она черта с два признается в этом. Только тело — ее тело не умеет врать и притворяться. Оно скажет правду.

— Я не верю тебе, — почти ласково произнес Влад. Она снова почти незаметно переступила с ноги на ногу, и он усмехнулся, заметив, что девушка коварно и осторожно прогнулась чуточку сильнее, чуть плотнее прижалась к его ласкающим пальцам. Колени на ее напряженных ножках вдруг ослабли, немного подогнулись, отчего она почти села на его руку, полно и крепко прижалась к его ладони, накрывающей ее промежность.

— Зачем вам мое желание? — так же еле слышно прошептала она. — Вы просили наследника. Ради него это… все. Но он появится вне зависимости от… моего желания… вас…

Последнее слово будто сгорело, истлело на костре ее чувств — стыда и горечи, и Влад, касаясь губами ее пылающей щеки, впитал, вдохнул это настоящее и живое, что прорвалось сквозь ледяную непроницаемую стену.

— А, так вот в чем дело, — произнес он. Его чуткие пальцы нащупали ее клитор, сомкнулись на нем и стали поглаживать — неспешно, осторожно, отчего девушка уже ощутимо дрогнула, ахнула громко и снова переступила напряженными ножками, все так же стоя на цыпочках, словно… да она пытается сделать так, чтоб он ее не достал? Быть повыше? Глупое дитя… — Ты обиделась, да? Какая ты мстительная! Ты думаешь, что для меня самое главное в тебе — это выносить наследника? Ты думаешь, только поэтому хочу тебя? Да? Поэтому? Ты мне мстишь холодностью за свою обиду?

От движений его пальцев девушка, прижатая к стене, чуть слышно постанывала, сжав зубы, и его попытки заговорить с ней были своеобразной пыткой. Она дрожала, почти не слыша его слов, не понимая их значения. Была б ее воля — она бы билась и каталась по этой стене в изнеможении, объятая жаром желания, но вместо этого — почти полная вынужденная неподвижность, и его безжалостные руки, терзающие ее.

— Отвечай, — безжалостно велел Влад. Его пальцы сталь двигаться быстрее и легче, чуть задевая возбужденную плоть, и девушка, не вынеся, почти выкрикнула, нетерпеливо вертясь, стараясь вывернуться из-под его ласки:

— Да, да, да!

— Стой смирно, — его пальцы коварно и внезапно проникли в ее лоно, одним толчком, глубоко, и девушка ахнула, распластавшись по стене, прижавшись к ней и зажмурившись изо всех сил, млея. — Выгни спинку, как было до того. Вот так. И ножки шире. Мне нравится, как ты выглядишь сзади. Такая красивая. Аппетитная.

Его пальцы проникли в нее еще глубже, толкаясь внутри ее тела, а другой рукой он снова поймал возбужденную до жжения точку и снова принялся поглаживать ее, вслушиваясь в дыхание девушки, которое было почти стоном, почти срывалось на крик.

— От того, что я сейчас с тобой делаю, — все так же неспешно продолжал он, все жестче двигая пальцами в ее теле и все тоньше, все острее касаясь ее спереди — так, что она, не вынеся, взвыла. Ее ноги подогнулись, она присела, вильнула задом, стараясь освободиться, но место этого лишь сильнее насадилась на его руку, и вынуждена была снова встать ровно, на самые кончики розовых пальчиков, чтоб поднять повыше попочку и чуть ослабить жесткие толчки внутри себя, чтобы это было не так невыносимо. — От этого дети не родятся. Это, несомненно, мне приятно, это меня возбуждает — да, сильно возбуждает, — он погладил ее спереди так, что колени ее напряженных ножек затряслись, девушка зашлась в жалобных стонах. — Но не так, как тебя. Это, — Влад на миг вынул из ее мокрого лона свои пальцы, но лишь затем, чтобы затем ввести три, а не два, жестко и крепко трахая ими девушку, выбить вопли из ее напряженного горла, поглаживая ее изнутри, касаясь бархатистого чувствительного донышка. — Это я делаю для тебя. Как ты думаешь, почему?

Анна замолчала, поскуливая. По ее напряженной спине катился мелкими горошинками пот, и Влад приник к ее плечу долгим поцелуем, языком слизнул влагу, добавляя острых ощущений к тому, что происходит.

— Почему? — чуть настойчивее произнес Влад, навалившись на девушку всем телом, прижавшись и вслушиваясь в ее дрожь. Его рука снова заставила ее скулить, первые мягкие спазмы уже били ее тело.

— Не знаю, — задыхаясь, прошептала она. — Я не знаю!

Ее голос сорвался в крик. Она уже совершенно откровенно насаживалась на его руку, не в силах сопротивляться нарастающему удовольствию, и его поцелую сопротивляться тоже не стала. Ее губы были горячими и раскрытыми, она беспомощно постанывала, и когда он овладел ее ртом, попыталась ответить на его поцелуй, коснувшись языком его языка. Но его ласки, жесткие и властные, лишили ее всяких сил, и она просто позволила ему делать с нею все, что ему вздумается, ласкать ее так, как он хочет.

— Я подскажу тебе, — произнес Влад, продолжая свою пытку. Его рука покинула ее мокрое лоно, он отстранился от девушки, развернул к себе ее бедра, приподнял повыше попочку, заставив девушку снова подняться на цыпочки, и коснулся возбужденным членом ее мокрой промежности.

Она постанывала, бессильно уронив голову. От напряжения ее бедра заметно дрожали, но она послушно стояла так, как Влад ее принудил, и теперь в ее покорности было кое-что еще.

Желание.

Вытягиваясь в струнку, она все же двигалась, осторожно, чуть заметно, стараясь насадиться на его член, чуть надавить на него мокрой дырочкой, чтобы он с небольшим усилием скользнул вовнутрь ее жаждущего лона. Чтобы стало горячо и сладко, чтобы тело наполнилось — да, она желала чувства наполненности, которое дарила ей любовь с Королем, — и чтобы она точно могла ощутить, что принадлежит ему. Вот что Анна скрывала за кажущейся холодностью, за спокойствием лба, за неподвижностью губ. Принадлежать ему для нее сладко; от этого истома овладевает ею, и она уже не может притворяться, чувствуя, как головка члена толкается между припухших губ, в чувствительную после грубых ласк дырочку. Она хочет его; она обмирает от мысли, что он может передумать и уйти — глупое дитя! Разве это вообще возможно?!

— Я хочу, — интимно произнес Влад, прижавшись к девушке и направляя свой член меж ее покорно разведенных ног, наслаждаясь ее живой, настоящей податливостью, — чтобы ты хотела меня. Хочу, чтобы тебе было со мной хорошо. Я хочу знать это, знать наверняка. Чувствовать в твоем теле, в твоих движениях. Я хочу, чтоб ты была такая, как тогда, когда напилась магии. Я солгал; мне не все равно. Я хотел тогда, чтоб это была ты. Не магия — ты. Чтобы ты любила меня.

От его проникновения внутрь себя девушка вскрикнула, подалась назад, когда Влад обхватил ее за бедра и потянул на себя, проникая в горячую влажную узкую плоть.

— Веришь мне теперь?

Точки его напряженного члена в ее теле были сильнее ласк его пальцев. Казалось, что мужчина долго сдерживал свою страсть и теперь просто не может больше терпеть.

— Веришь?

Девушка не могла ответить.

Упираясь ладонями в горячую стену, она толкалась неистово и жарко, двигалась навстречу толчкам Влада, и уже не скрывала своей жадности и возбуждения.

— Веришь?!

Он ухватил ее за бедра жестко, до боли, вжал в стену, навалившись всем телом, и толкнулся так неистово, так жестко и сильно, что она закричала, извиваясь в его руках.

— Скажи, что ты веришь мне! Скажи, негодяйка! Сколько можно мучить меня?! Сколько!?

Девушка извивалась и корчилась под его напором, отчаянно цепляясь за стены, за его руки, жестко стискивающие ее бедра, и Влад, словно обезумев, сорвавшись в поглощающую его страсть, двигался все сильнее, все быстрее и резче, до тех пор, пока она не выдохнула грубым рычащим голосом и не забилась, отмечая стоном каждое его проникновение. Словно ликуя и считая каждый миг оргазма, сжигающего всякую неловкую стыдливость.

— Ты веришь мне?

Он держал ее на весу, прижав к теплой стене, ее ножки — ослабевшие, безвольно висящие, — едва касались пола, а его член все еще двигался в ее пылающем лоне, хотя она чувствовала — все, Король тоже кончил. Его плоть ослабевает, и последние движения — это лишь попытка продлить волшебное ощущение, подольше оставаться слитым с нею воедино.

Но он, сжимая ее, зарываясь лицом в ее волосы, задыхаясь после дикой гонки, все продолжал твердить, как заклинание:

— Ты веришь мне? Веришь?

— Да, — еле ворочая языком, ответила она. Закинув руку за спину, она коснулась плеча Влада, его шеи, волос, зарывшись пальцами в черные пряди, и он дрогнул от ее слабой ласки.

Простила…