Глава 16. Король и Двуглавый

Если бы Лукреция не была так одержима Королем, она бы заметила, что он влюблен. Она бы заметила, что его взгляд, его улыбки, все его существо обращено к одной только женщине — к Королеве, — все его слова и тайные знаки были предназначались только ей.

К Королю направлялся посол от Коршунов; в любой другой день это заставило б Короля озаботиться, тень тревоги легла бы на его чело, но только не сейчас. От советника, принесшего эту весь, Король просто отмахнулся, и лично подобрал шлейф Королевы, помогая ей взойти на трон.

Лукреция же Королевы не видела.

Она видела только Короля — довольного, счастливого, улыбающегося, отпускающего шутки. В это утро он показался ей прекраснее, чем обычно; ее сердце корчилось и ныло, сгорая в бушующем пламени страсти, которое разгорелось сильнее прежнего. В воображении своем Лукреция уже избавилась от основной соперницы — Бьянки, — а Королеву она просто не брала в расчет. И вот, уже почти считая Короля своим, она не могла подойти к нему, не могла коснуться его, не смела заговорить. Еще больше разогревал ее страдания тот факт, что Король совершенно не обращал на нее внимания. Не смотрел в ее сторону, даже не пытался отыскать глазами в толпе придворных. Он словно позабыл о ее существовании; так уже бывало — после особо бурных ночей с Бьянкой, но сейчас Лукреция, рассматривая зал, не находила светлой фигуры сестры. Она оглядывалась в сотый раз и вздыхала с некоторым облегчением, каждый раз говоря себе, что отныне Белая из Рода Воронов ей больше не соперница. Но взгляд ее возвращался к Королю, и приходила тупая боль, нудное беспокойство. Лукреция хотела растолкать всех, броситься к трону, к ногам Короля и замереть, обнимая его колени, просто прижаться и наслаждаться тем, что прикасается к нему…

А Бьянка, бедная Бьянка, до глубины души потрясенная тем, что с нею произошло, лежала в бреду и в болезни. Барбарох, торжествовавший вчера победу и наслаждающийся, упивающийся страданиями и страхом сломленного существа, готов был выть от досады. Девушка не слышала, не видела, не владела своим телом. Барбарох попробовал сам овладеть им, подняться, но едва он примерил на себя безвольное тело девушки, как ему показалось, словно его живым сунули в раскаленную печь. Девушка была объята жаром, руки и ноги ее были слабыми, точно ватными, и Барбарох не смог даже пальцы сжать в кулак, не говоря уж о том, чтоб подняться и идти творить зло.

— Старый осел! — ругал самого себя Барбарох, роняя скупые слезы от досады. — Обрадовался, вспомнил старое ремесло… А ведь всего-то и надо было заставить эту белую ворону коснуться Королевы, и все!

Дело принимало опасный оборот.

Тело Анны, оставленное в замке старого Ворона, наверняка все таяло, истончалось. Скорее всего, его нашли и погребли — а что еще прикажете делать с бледной покойницей? Впрочем, так оно было б надежнее; скрытое от чужих глаз, оно надежно хранило б тайну, а раздобыть его потом из-под земли не представляло никакого труда. Да только теперь время его было на исходе; Барбарох итак слишком долго бездействовал, а теперь, напугав Бьянку, он и вовсе рисковал потерять последнюю пару дней, что отведена на его колдовство.

Быть прикованным к постели его вовсе не устраивало, как, впрочем, и покинуть Бьянку. Такая добыча! Потерять ее, потерять вход в самые тайные уголки королевского дворца? Нет, конечно! Можно, конечно, было б разделиться на время, но это означало бы, что потом снова нужно было б творить заклятье, снова похищать девчонку и тащить ее в укромный уголок, а это риск, и немалый. Да и прошлое превращение далось ему с огромным трудом; его магия истощилась настолько, что он не сразу смог завладеть Бьянкой. Даже то, что он касался ее магии, не исправило его собственного бессилия. Касаться-то он касался, но пользоваться не мог.

Поэтому Барбарох решил не рисковать, и разведать все магическим духом, без тела. Так было даже проще, безопаснее. На всякий случай он отхлебнул магии у Бьянки — столько, сколько влезло в один хороший глоток, — и с выдохом покинул ее тело, устремившись к дверям комнаты. Что-то подсказывало ему, что в замке что-то затевается, и он очень хотел узнать — что именно.

* * *

— Черти б подрали эти дворцовые церемонии, — проговорил Король, усаживаясь на свое место и чуть наклонившись к Анне. — С большим удовольствием я сейчас усадил бы тебя вот на этот стол и задрал повыше юбку.

Королева не ответила, лишь склонила лицо ниже, пряча смущенный взгляд. Она не привыкла еще к откровенности, с какой Король говорил о плотской любви, и его планы вводили ее в ступор, она ужасно смущалась, и, кажется, тем самым доставляла ему удовольствие еще больше.

— Знаешь что? — вдруг оживился Король. Он склонился еще ниже к Анне, почти коснулся губами ее ушка и шепнул, чуть поглаживая ее руку, спокойно лежащую на подлокотнике. — Подари мне… жемчужину. Одну из твоих жемчужин с ожерелья. Или вот, с платья. Главное, чтоб ты касалась ее, согревала своим теплом…

Анна вспыхнула, ее губы дрогнули, и она завозилась на сидении, словно сидеть спокойно ей что-то мешало.

— Опять, — смущенно выдохнула она. — При всех!? Так нельзя, это неприлично, это недопустимо!

— Я осторожно, — коварно пообещал Король, все так же вкрадчиво, ласково поглаживая подрагивающую ручку Королевы. — Совсем немного… чтобы ты не скучала и была еще красивее, чем сейчас. Знаешь, какая ты красивая, когда хочешь? Мне очень нравится смотреть на твое лицо, когда ты умираешь от желания. Красивее ты только в тот момент, когда кончаешь.

— Ох, — произнесла Королева. Ее щеки и губы пылали, смущенные темные глаза, которые она все же осмелилась поднять на Короля, горели огнем, и он, заглянув в них, удовлетворенно кивнул.

— Да-а, — протянул он, коснувшись ласково ее щеки, — как сейчас. И еще красивее. В твоих чертах тогда столько невинной беззащитности… Это великое счастье — видеть, как твоя любимая женщина наслаждается тобой и тем, что ты с нею делаешь. Я буду гладить совсем немного, чтобы ты лишь ощущала меня, мое прикосновение… мою ласку… мою любовь. И чтобы ты не заскучала, слушая наши долгие нудные разговоры.

— Но не при всех, нет!

— А все сейчас уйдут. Останемся мы с тобой и Коршун. У коршунов грубый язык, они говорят долго и громко, словно бранятся самыми погаными словами. Слушать невозможно, так и тянет подраться. А потом, когда он наболтается вдоволь и уберется, — Король снова склонился к Анне, и она ощутила его горячее дыхание на своей шее, — я все же усажу тебя на этот стол и вылижу. Думаю, к этому моменту ты уже будешь ненавидеть его и желать, чтобы его и на свете-то никогда не было. И на стол ты запрыгнешь сама… и юбку поднимешь сама тоже.

— Что?! Нет! Стыд какой! Ради бога, прекрати…

— Да, смущайся. Тебе это очень идет. Ну, так что, ты дашь мне жемчужину?

— Разве можно на переговорах думать о таком…

— Я не могу ни о чем думать, кроме тебя.

Анне казалось, что она сейчас воспламенится от тех бессовестных слов, которые Влад говорит ей.

— Если не дашь, — продолжил Король, щуря глаза, — то вечером я накажу тебя. У тебя ведь длинное ожерелье, не так ли? Найдется больше трех бусин?

— Ох!

— Да… Вероятно, придется привязать тебя… твоими новыми красивыми чулками.

— Вы хотите меня избить?!

— Ни в коем случае. Ну, может, слегка отшлепать…

Нетерпение Короля сквозило в каждом его слове; в каждом его прикосновении к Королеве, в каждой попытке заглянуть ей в глаза — чтобы увидеть ее смущение и еще раз ощутить свою власть над нею и ее власть — над ним…

Если б Лукреция не была так слепо влюблена в него, она бы заметила это.

Так, как заметил Барбарох.

Бесплотной тенью ступая меж придворных, обогнав посла Коршунов, что шагал по расстеленной перед ним ковровой дорожке (нарочно раскатали, чтобы он не попортил своими железными башмаками дорогих паркетов), он подобрался близко-близко к трону, вполз в подножие и встал рядом с Королем так близко, что расслышал все те интимные вещи, которые тот шептал краснеющей от его бесстыдства Анне, не обращая внимания ни на придворных, ни на посла.

Его, Барбароха, Анне!

Если б у него было сердце, то оно непременно заныло бы при виде того, как Король чуть касается пальцами ладони девушки, и та млеет, тает как воск от невинной ласки, потому что память услужливо подкидывает ей воспоминания о том, как и что Король делал этими пальцами ночью, точно так же невесомо и нежно касаясь ее содрогающегося в экстазе тела.

Барбарох тенью облетел Короля и Королеву, завывая от смертельной тоски, потому что сейчас — как мужчину, — его очень сильно уязвила ревность и зависть, оттого что Королю так просто удалось сломать сопротивление благочестивой Анны, совратить ее, сорвать ее невинность, насладиться ее девственностью и продолжать выпивать ее, с каждым разом по глотку отпивать ее, глядя, как в его объятьях девушка становится женщиной, все более искушенной и опытной. Ему она подарила свой страх, свой первый восторг, свою девичью стыдливость и слезы. Перед ним послушно раздвинула ноги и покорно приняла его, и от него получила первое в своей жизни наслаждение.

И жемчужину она ему дала — Барбарох с яростью заметил, как крохотный перламутровый шарик скользнул в ладонь Короля, и Королева залилась краской и отвернулась, чтобы никто не видел, как она задыхается от собственной дерзости.

— Проклятый сластолюбец! — шипел Барбарох, глядя, как Король тайком поцеловал подаренный ему жемчуг. — Соблазнитель чужих невест! Она должна была стать моей! Моей, слышишь ты!

И тут вдруг он осекся.

А зачем, собственно, ему нужна эта дура Анна, да и Бьянка вместе с ней, если Королем можно стать самому? Зачем вообще жениться, связывать себя узами брака, подучивать глупую хромую девчонку как себя вести, если можно вот так же, как с Бьянкой, завлечь в ловушку самого Короля? Подкрасться к нему, очертить вокруг него круг, прочесть заклятье… вероятно, сил это займет больше, чем с Бьянкой, но зато через месяц — как восстановится магия, — можно будет сломать Короля точно так же, как Белую Ворону — внушив ему, что он безумен.

— Такой гладкий, — зло шипел Барбарох, разглядывая зеленые глаза Короля, которые, казалось, смотрят прямо на него с недобрым прищуром, — такой красивый и важный! Ты не привык к насмешкам, к неодобрительным взглядам, к издевкам толпы! Тобой лишь восхищаются и льют тебе в уши льстивые речи, а каково будет тебе, если ты почувствуешь себя загнанным в угол бессловесным животным? Я могу устроить тебе это! Я подавлю твою волю, я сломаю твой разум, я заставлю твой мозг гореть в огне! Ты сам вложишь мне в руки власть и сам прыгнешь в темный омут забвения!

— Ты думаешь, — медленно произнес Король, поднимаясь, — что Короля так просто сломать и победить?

Его голос звучал глухо, словно в морозную ночь, и Барбарох не сразу сообразил, что за тьма клубится вокруг Короля, неспешно делающего шаг вперед, со ступеней, ведущих к его трону.

Доорны!

Барбарох затравленно оглянулся и увидел вокруг себя королевских Доорнов, черных и грозных. Они взяли его в кольцо, и наступали, обнажив призрачные ножи и мечи.

И Король — только сейчас Барбарох понял, что тот легко переступил границу между миром живых и миром призраков, порвал тонкую пленку реальности и шагнул в темный мир мертвых, освещенный тревожным предгрозовым светом, оставаясь живым и сильным. Его зеленые глаза стыло сияли на яростном лице, и Барбарох, содрогаясь всей своей бесплотной сущностью, понял, что Король его видит, видит с самого начала, с того самого момента, как тот подполз к подножью его трона. Целуя жемчужину, глядя на свою Королеву, Король слышал стенания Барбароха, его угрозы и проклятья, и продолжал притворяться и делать вид, что ничего не случилось!

— Двуглавый, — произнес Король так страшно, что Барбарох сам напугался своего имени, — ты все-таки отважился прийти… Самое страшное зло, что пророчили Друиды, ты все же пришел… И что я вижу перед собой? Трясущееся глупое ничтожество…Ты думал, что так просто сможешь сломать Короля?!

Голос Короля стал хриплым и страшным, он раскрыл свои черные крылья, выпуская все больше Доорнов, и Барбарох понял, что без боя ему не уйти.

— Это ты глуп, презренный сластолюбец, — каркнул он, перестав трястись. — Твои Доорны не напугают меня, потому что у меня своих будет поболее! У кого, как не у Королевского мучителя, их больше всех?

Свет погас окончательно от застивших его черных крыльев, вороны-Доорны с обоих сторон оглушительно каркали, их хриплые голоса свивались в сияющие морозные узоры заклятий и угроз. Доорны, словно фигуры на шахматной доске, занимали позиции, ожидая приказа хозяина, и дуэль, что должна была состояться, обещала быть самой тяжелой за последнюю добрую сотню лет.

— Ты проиграешь, молодой Король, — хрипло выкрикнул Барбарох. Мир теней превратил его в огромного жирного ворона, на шее его, словно алая лента, словно след от топора, сверкало кольцо кроваво-красного оперения. — Ты молод! И слишком много времени из своей короткой жизни проводил, посвящая его плотским утехам! А я стар — и я многое умею и могу! Я знаю такие заклятья, что развеют в дым твоих Доорнов и ты остаешься один!

— Сначала развей, — бесстрастно ответил Король. На его черной гладкой голове ворона сверкала золотом крохотная корона. — Тебе не тягаться со мной, Двуглавый!

Словно по мановению невидимой руки Доорны-вороны с обеих сторон с криками сшиблись в мертвом воздухе, раздирая друг друга стальными клювами. Сквозь черную пелену из опадающих черных перьев и пепла Король и Барбарох с ненавистью смотрели друг на друга, позволяя своим пернатым Доорнам рвать и терзать друг друга.

— Мальчишка! — прокричал Барбарох, выгибая шею и распластывая крылья. Из тени выходили его Доорны — люди, замученные им лично и убитые во славу короны. Их было много, глаза их с ненавистью смотрели на Короля, и сами они были страшным напоминанием грехов Короны. — Кровожадность Королей однажды утопит их самих в крови! Посмотри, как много людей вы отдали мне на расправу!

На совести Барбароха было очень много людей — и виновных, и нет. Ему не было разницы, кого мучить, он просто любил свое ремесло. Вороны живут долго — и, кажется, старый Барбарох служил еще деду Короля, по его приказам мучил убийц, преступников, пиратов, разбойников и беглых каторжников. Они ненавидели Барбароха, но магические связи принуждали их ему служить. Поэтому всю свою ненависть они обращали на Короля — на того, по чьему приказу все они были убиты.

— Они поквитаются с тобой, — рыкнул Барбарох, глядя, как на Доорнов Короля наступает его хромающее, волочащее переломанные ноги воинство.

— Посмотрим, — ответил Влад. — Не забывай — я Король.

Голос его громом пронесся над призрачным полем сражения, когда он отчитал Королевское Слово, и огромными, неестественно страшными исполинами в роскошных одеждах, порядком истлевшими за время покоя, из черного небытия восстали Короли Воронов, встав на защиту Влада, как судьи и хранители истины. Земля дрожала и взрывалась под их ногами, мертвый ветер развевал потускневшие, истлевшие шелка их роскошных одежд. Лица их были страшны, иссушены, оружие в руках затупилось и потемнело, и слабые шеи плохо держали головы с надетыми на них тяжкими коронами. Но у каждого из них на боку была привязана ремнями огромная книга. Книга, в которой были записаны имена тех, кто сейчас называл себя Доорном Барбароха.

По очереди почившие Короли раскрывали эти книги, их усохшие пальцы скользили по строчкам, отмечая имена преступников. Строки наливались кровью, а отмеченные в королевской книге Доорны исчезали, растворялись.

— Они получили по заслугам, — скрипучим голосом произносили Короли по очереди, поднимая головы от чтения и снова исчезая в темноте, забирая вместе с собой воинство Барбароха, трясущегося от злости. — Они были виновны. В них нет нашего греха.

Но Доорнов — жертв Королевского мучителя, — оставалось еще очень много, и Барбарох, затравленно озирающийся по сторонам, приосанился, расправил крылья и хрипло расхохотался.

— Их еще много! — прокаркал он.

— Много, — подтвердил Король. — Но это не королевские грехи. Это — твои грехи. Это твои жертвы. Ты замучил и загубил их безвинно, по своей воле, не по моей. Ты выбивал из них признания в несуществующих преступлениях. Станут ли они служить тебе после того, как я их отпущу? Ты правда думаешь, что знаешь о возможностях королей все?

Король издевательски, хрипло расхохотался, глядя, как его Доорны приканчивают оставшихся Доорнов Барбароха, которые даже не сопротивляются и уходят в небытие, не желая защищать своего мучителя.

— Король! — выдохнул Барбарох с ненавистью. — Спорить с Королем себе дороже… Скажи — каждый из них, из древних Королей, привел бы своих Доорнов, чтоб спасти тебя?

— Правильно думаешь, — произнес Король.

— Значит, — дрожа от страха и лелея горячую надежду в душе, — один, без них, ты не стоишь ничего?

— Ты хочешь это узнать?!

Голос Короля пронесся над полем сражения, обратив всех Доорнов — и сражающихся, и стоящих неподвижно, — в камень и обрушив их с грохотом, оставив только двоих сражающихся — грузного, огромного Барбароха и ловкого, молодого Короля.

— Ты правда думаешь, что сможешь победить меня, одного, без Доорнов? Так нападай.

Барбарох выпрашивал возможности сразиться один на один; стыдными уловками, жалким обманом, который был виден всем, он пытался выпросить последнюю возможность остаться в живых. В его глазах Король все же был мальчишкой, юнцом, который один, сам по себе, стоил мало. И Король дал ему эту возможность — попробовать сразиться один на один.

— Нападай же на своего Короля, Ворон. Попробуй же его силы.

Барбарох с разинутым клювом, переступая толстыми лапами, кинулся на Короля, но тот ловко отпрыгнул, когда стальной клюв с грохотом ударил в то место, где стоял гладкий ворон в золотой короне.

— Ну!? Еще!

Барбарох, озверев, слетев с тормозов, бил и бил стальным клювом, пронзая землю, дробя камни, стараясь поразить уворачивающегося Ворона, но Король всякий раз уходил из-под его смертоносных ударов и смеялся хрипло, глядя, как разящее оружие — стальной клюв, — раз за разом промахивается.

— Еще! Ну?! Еще!

Барбарох с ревом вырвал клюв из разбитой земли. Он чувствовал вкус крови, голова его кружилась от мощнейших ударов, которые сотрясали все его тело, и сердце колотилось, сходя с ума, задыхаясь. А молодой ворон словно дразнился, отпрыгивал от врага, и простирал крылья, перья которых трепетали над самой землей, дразня, словно намекая, что Ворон в любой момент может взлететь в небо.

— Еще!

Барбарох прокричал заклятье, в грозовом свете блеснули статью его черные перья, и он, взмахнув крылом, словно метательные ножи, швырнул их в Короля.

Он швырял и швырял их, превратив воздух меж соперниками в непрерывный поток разящего металла, он забрасывал Короля таким огромным количеством острых перьев, что выжить было невозможно, нет!

И когда силы Барбароха были на исходе, когда уже нечего было метать, когда все перья достигли своей цели, он остановился, чтобы перевести дух.

Король защищался, просто прикрывшись крыльями.

Просто скрыв себя под черным оперением.

Все острые перья-клинки Барбароха достигли своей цели, все они попали в Короля — но с той лишь разницей, что ни один из них не причинил ему вреда.

Медленно разводя крылья, Король демонстрировал изумленному, помертвевшему от неожиданности Барбароху свои крылья — зрение обманывало старика, и тот видел пальцы, — с зажатыми меж перьев — пальцев, — острыми клинками. Ни одно, даже самое крохотное, самое маленькое перо не ранило Короля, он поймал их все, и теперь вся ярость, вся сила Барбароха была зажата в его руках.

— Вот твое оружие, — произнес Король негромко, но от его голоса в голове Барбароха словно взорвалось тысячу солнц.

Король лишь тряхнул крыльями, а перья уже летели в Барбароха, уже рвали его призрак, уже рассекали его бессмертную душу на тысячу кусков, и он кричал, погибая от боли, сгорая от собственных заклятий, корчась и извиваясь.

* * *

Король вынырнул из мира мертвых так же внезапно, как ушел туда, выступил как раз перед онемевшим от неожиданности Коршуном через секунду после того, как пропал с глаз. В спину ему неслись крики боли и ужаса, летели ломаные перья, но лицо его было спокойно и сосредоточено, словно он и не отвлекался на дуэль — просто шагнул навстречу послу. Дуэль была окончена, за его спиной догорали души Доорнов.

— Что-то случилось?

Голос посла был приторно-сладким, его безжизненные глаза смотрели с вызовом.

Влад знал этот взгляд; Коршуны желают ему зла, и любое нападение врага на Влада рассматривают как благо. И сейчас главное не показать громадной усталости этому оголтелому хищнику, который готов наброситься на Короля и завершить начатое. Готов сразиться… и кто знает, на чьей стороне будет победа?

— Хотите посмотреть лично? — произнес Влад, небрежно отряхивая плечи от пепла павших Доорнов. — Идемте, я провожу вас. Я покажу все; мне скрывать нечего. И на эти тайны я насмотрелся изрядно.

Коршун содрогнулся, отступил. Его решительности поубавилось. Что разрешено Королю, то не всем по плечу — и он, посол, исключением не был. Шагнуть в мир мертвых — это требовало не только определенных умений, но и смелости и сил. Коршун явно не хотел переступать опасных границ, смерть и тлен пугали его.

— Коршуны не живут так долго, как Вороны, — напомнил Король. — Хочешь посмотреть, как бьются Вороны за власть? Хочешь услышать страшные голоса, что шепчут о конце, о финале земного пути? Идем. Я покажу тебе, как нужно драться.

Коршун отступил еще на шаг.

Он чувствовал жар боя, чувствовал силу Короля, который мог увлечь его в другой мир и бросить там, чувствовал опасность и смерть, чувствовал то, что не в силах будет вынести. И оттого отступал.

— Влад!

Этот крик прорезал тишину зала и Король с удивлением глянул на ту, что так отчаянно кричала, что так боялась за него. Сквозь толпу придворных, расталкивая испугавшихся и онемевших, продиралась Лукреция, позабыв о приличиях и о том, что у Короля есть его Королева.

Лукреция, выпрыгнув из толпы, повиснув на его шее бесстыдно и откровенно, выкрикнула его имя еще раз, словно клеймя Короля своим личным клеймом, утверждая о том, что он принадлежит ей. Ошеломленный Король не сразу смог отстранить ее, не сразу осознал, кто и зачем кричит его имя. А когда девушка прильнула к его груди, он не смог сразу разжать руки, сомкнувшиеся на его шее и удерживающие его.

— Влад, милый, любимый, — неистово шептала Лукреция, прижимаясь к его темной бархатной одежде. Ее ладони оставляли на его коже горячие влажные отпечатки, Король перехватил ее руки, сжал ее запястья, не позволяя больше ее ладоням касаться его лица, и кинул тревожный взгляд на Королеву. Та стояла безмолвно и спокойно, так, как умеет только она, и непонятно было, злится ли Анна или эта горячая сценка не трогает ее души.

— Мой любимый, — неистово шептала Лукреция, несмотря на то, что руки ее были схвачены. Она жадно вглядывалась в лицо Короля, словно старалась запомнить каждую черточку в его лице. — Ты победил! Ты выиграл в этой битве!

Коршун неуважительно усмехнулся; и даже когда Король разнял объятья — слишком поспешно и отчасти грубо, насильно, — посол глянул на Королеву так, словно она была ничем и никем в королевстве.

— Влад, — шептала, словно одержимая, Лукреция. — Ты все слышал! Все! Это чудовище произнесло имя Королевы — он был ее женихом! Он пришел отомстить за нее, за то, что ты завладел ею! Ты же слышал!

— Оставь меня! — выкрикнул Король, словно липкие водоросли откидывая ее руки, но ладони Лукреции снова и снова оставляли свои теплые влажные следы на его щеках, на его руках. Он хотел поскорее избавиться от той, что указывала на его прошлое, что рассказывала о своей истории любви — несостоявшейся, лишней и нечаянной. Но Лукреция настойчиво тянулась к нему, стараясь как можно больше раз прикоснуться к Королю, словно утвердить свою власть над ним, словно подтвердить принадлежность.

— Влад, ты не сможешь снова и снова драться за нее! Я знаю, она неверна тебе! — выкрикнула Лукреция, которую под руки уже подхватила стража. — Влад! Я видела! Она ходит в сад!

Взгляд Короля был обжигающей вулкана.

Он глянул на Анну, покуда слова Лукреции набатом били в его уши:

— Ты просто не видел!.. А я знаю — она встречалась с мужчиной в саду! И сколько их было в ее жизни, откуда ты знаешь! Ты ничего не знаешь о ней, ничего!