Глава 28. Саша

Так как я почти не помогала с готовкой, после ужина именно я остаюсь помочь с посудой. Остальные по очереди бегают в душ.

Я не хочу следить за тем, кто и когда скрывается в зарослях, замечаю только то, что мальчики голландцы, чтобы сэкономить воду, принимают душ вместе, а после, кое-как натянув одежду на мокрые тела, мчатся через лагерь и с хохотом оба залетают в свою палатку.

— Саш, — у костра возникает Витя. — Да брось уже. Ты идешь? Там воды совсем ничего осталось.

Оказывается, все это время я отчаянно надраиваю котелок, хотя давно отмыла его от спагетти.

Я прячу кухонную утварь, заползаю в палатку и беру из рюкзака все необходимое. Одинцова нигде нет. И мне начинает казаться, что все, что было, я просто выдумала.

Возле душа темно. Любой свет убрали, чтобы не привлекать внимание мошкары. За деревьями трещит костер, но света от него недостаточно. И мыться приходиться практически в полутьме. Раздеваюсь за шторкой, выкручиваю вентиль и ахаю. Вода очень холодная. Ее осталось мало, мешок для воды почти пуст, а остатки, видимо, уже остыли.

После захода солнца становится ощутимо прохладней, и мыться в темноте приходится очень быстро. Перекрываю холодную воду и, кое-как натянув на влажное тело свежую футболку, а на ноги штаны и обувь, выбегаю. С бельем разберусь в палатке.

— Спасибо за душ, — бросаю Вите и несусь в тепло.

Даже не смотрю, кто сидит у костра и кто тихо поет. Все равно эта романтика не для меня.

Залетаю в палатку, в которой тут же спотыкаюсь и падаю на чье-то твердое, большое и горячее тело во втором спальнике.

— Черт, Александра!

Одинцов, оказывается, уже лег спать.

— Прости, я не знала, что ты тут…

Я вообще понятия не имею, как так вышло, что остаток дня ты провел вдруг без меня, но, видимо, мне стоит к этому привыкать.

Поднимаюсь кое-как с него, стараясь, чтобы это не выглядело, как будто я глажу его ноги и между ними, а после вожусь с пологом от палатки. Запах бергамота и лимона уже наполнил запертую палатку под самый купол, а значит, Одинцов тоже успел принять душ, пока я мыла посуду с другой девочкой. Снова почему-то вспоминаю голландцев, но быстро призываю себя не зацикливаться на счастливой картинке двух бегущих к палатке влюбленных.

Пока разуваюсь, Одинцов молча ворочается в спальнике, пытаясь устроиться заново.

Кое-как управившись и с обувь, и с пологом, принимаюсь шарить по спальнику и рюкзаку, но не понимаю, как в темноте искать трусики? А носки?

Черт, и зубы я не почистила.

Но сейчас мне так холодно, что я решаю все отложить до завтра. Даже плевать, что захочу кого-нибудь убить, когда придется расчесывать высохшие кое-как за ночь волосы, если я не сделаю этого сейчас.

Отпихиваю рюкзак в изножье, забираюсь, как есть, в спальник. Поджимаю ледяные пальцы ног, подтягивая колени к груди. И пытаюсь унять дрожь. Ну ведь почти девятнадцать градусов, почему же мне так холодно?

— Почему у тебя так стучат зубы?

— Горячую воду спустили на таких, как ты.

Черт, как же холодно. Я так не засну. Надо все-таки искать носки или батник.

— Можно я включу фонарик? Раз ты не спишь.

— А я все равно не засну, пока ты так шумишь.

Видимо, это и есть его разрешение?

Черт, а я и забыла, каким несоосным он может быть. Включаю походный фонарик, откидываю теплый спальник, сажусь, копаюсь в рюкзаке дрожащими руками. Нахожу только один носок. Второго нигде нет.

Еще попадается футболка с длинными рукавами, и тогда я понимаю, что теплых вещей — действительно теплых, — у меня с собой в походе и нет. Я не думала, что они могут понадобиться в саванне. А еще не хотела тащить с собой много всего.

Мысли от холода в голове сталкиваются и грохочут, как градинки. Я туплю и совершенно не понимаю, что же мне надеть и как согреться, когда раздается то, что становится для меня последней каплей.

— Спать-то мы сегодня будем? — раздается недовольное. — Что ты там копаешься?

Я жмурюсь от грохочущей ярости. Обиды. Злости.

И этот единственный найденный носок без пары, который я до сих пор сжимаю в руках, просто беру и швыряю ему прямо в лицо.

Одинцов аж побагровел.

— Да что с тобой такое? — процедил Одинцов, поднимаясь злобной гусеницей.

Спальник-то по-прежнему был застегнут.

А я подхватила из рюкзака первое, что подвернулось, — это были какие-то шорты — и тоже швырнула в него. Потом трусики. Потом свой кроссовок, а потом психанула и кинула в него походный фонарик, который держала в руке.

Тот отскочил от груди Одинцова, отлетел куда-то в сторону с глухим стуком, а дальше я уже ничего не видела. В палатке моментально потемнело.

Невидимая сила вдруг уложила меня на спину, задрав руки над головой. И я задохнулась от тяжести, обрушившейся на меня сверху.

Я лягалась и пыталась скинуть его с себя, а он только крепче стискивал мои запястья. Горячее дыхание обжигало шею, я извивалась и пыталась врезать ему коленом, где чувствительнее, но он надежно блокировал одну мою ногу, развернувшись так, чтобы укрыть самое сокровенное.

— Что за детские выходки? Думаешь, я буду это терпеть?

— Слезь с меня! — прошипела я, продолжая лягать темноту.

— Что с тобой? — его голос звучал холодно и зло.

— А тебя это разве интересует?

— Меня-то? Наверное, нет. Ты ведь весь день то с одним, то с другим! То к Вите, то к голландцам. Молодых себе присматриваешь, да? Я тебе уже надоел? А ты вообще в курсе, что Питер и Клаус вместе? Не обломится тебе у голландцев ничего, Саша!

Я аж задохнулась от ярости. Удвоила старания, извиваясь всем телом, пытаясь врезать ему, как следует, единственной подвижной ногой. Но твердое и большое мужское тело никак не получалось сдвинуть и выбраться из-под него.

Я устало обмякла под ним, но сдаваться все равно не собиралась.

— Парни бисексуалы, Ник. Я узнавала. Мы с ними здорово зажжем. Втроем.

Услышала, как сбилось его дыхание. Как он задержал воздух, а потом шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Наверняка, в этот момент у него играли желваки на его острых скулах, картину «Одинцов в ярости» я помнила отлично, хотя и не видела этого в реальности.

— Тройничок, значит? — прошипел он. — Да ты издеваешься!

Да, я издевалась. Хотела, чтобы каждое мое слово причиняло боль, выворачивало его наизнанку. Хотела видеть, что ему не все равно. Если злиться, то ведь не просто так?

— Тебе не понять, ты ведь ревнивый. А Клаус нет, он охотно поделится со мной Питером, он так и сказал! Они даже меня к себе в палатку звали, но я не готова идти на такое без крепких стен вокруг. Ты же знаешь, как громко я могу стонать…

Он вдруг накрыл мои губы отчаянным сильным поцелуем. Впился в мои губы, ударяясь зубами. Ворвался в мой рот языком.

Боже, как я скучала по его губам! По его рукам! По нему самому! Несколько часов показались мне вечностью.

Он целовался грубо, царапая щетиной, прикусывая мои губы. Его силы хватило на то, чтобы удерживать меня одной рукой, пока второй он сильно сжимал мою грудь через одежду. Его напор сводил с ума.

В крови кипели злость и обида, но уже хмельной ноткой добавлялось возбуждение. Я снова выгнулась под ним, только теперь не потому, что хотела скинуть его с себя. Наоборот, хотела каждым сантиметром своего тела прижаться к нему, снова почувствовать себя нужной и желанной.

Тьма скрывала его, и я только ощущала руки на своем животе и груди, чувствительные внезапные укусы. В шею, скулы, подбородок. Он словно метил меня, оставлял видимые доказательства для всех остальных, что я только его.

Он отпустил мои руки, но только затем, чтобы одной ладонью накрыть мой рот.

— Ты должна быть тихой, помнишь?

Я истово покивала, а он скорее почувствовал это, чем увидел в том полумраке в палатке. Задрал мою футболку, сжал пальцами твердые соски. Пробежался горячими пальцами по голому животу.

Даже одной рукой Одинцов стащил с меня штаны, оставив их болтаться около колен, развел мои ноги чуть в стороны. А после провел пальцем, размазывая горячую влагу.

Если еще мгновение назад я не могла согреться в одежде и в спальнике, то теперь, голая, задыхалась от того, что моя кровь едва не кипела.

Одинцов приподнялся, убрал руку с моего рта и, опалив дыхание лицо, жестко спросил:

— Скажи мне, что это я завожу тебя так сильно, а не мысли о двух голландских членах в тебе?

В этот же момент он ввел палец в меня, и я выгнулась дугой со сдавленным стоном. Но так ничего и не ответила. Не скажу, чтобы случайно.

Эта реакция разозлила его только сильнее, но ведь сам виноват, совсем не дал мне ответить. А еще первый забыл обо мне сегодня.

Его палец проникает еще глубже, сильнее. Я шире развожу для него ноги, и его ладонь снова ложится на мои губы. Впиваюсь в его пальцы поцелуем, целуя и облизывая, пока его рука снова и снова врывается в мое тело. До дрожи. До спазмов внизу живота.

Я так близка к быстрому удовольствию, что совершенно теряю внимание, растворяюсь в ощущениях. Как вдруг…

Напрягаюсь всем телом, превратившись в мумию, потому что его палец вдруг соскальзывает ниже, туда, куда не должен.

Где я совершенно не готова его ощущать.

Коварный искуситель приподнялся на локтях, нависая надо мной.

— Что такое, Саша? Не нравится?

Палец кружит по влажной плоти. Я влажная настолько, что чувствую, как капли стекают по бедрам. Темные глаза Одинцова едва заметно блестят во мраке, как далекие звезды.

— Хоть раз было? Скажи мне правду, Саша.

Я качнула головой, но поняла, что он или не видит. Или специально ждет прямого ответа. Облизала пересохшие губы и выдохнула:

— Нет…

У меня сбилось дыхание, когда палец скользнул выше от запретной зоны, вернулся к клитору, снова даря привычное бескрайнее наслаждение. Я расслабилась, выдохнула, но зря. Мокрые от моего возбуждения пальцы снова вернулись ниже.

Значительно ниже.

А после он вдруг убрал руку, и теперь я отчаянно захотела его. Такого как есть, просто потому что он рядом. Не знаю, за какие заслуги именно Николай Одинцов все-таки достался мне.

К тому же, вряд ли это надолго. Мне совершенно нечем его удивить, только молодостью и отсутствием опыта, но, похоже, и это уже начинает ему надоедать.

Будет ли у меня такой же мужчина когда-нибудь? Повезет ли мне снова? Не знаю.

— Это больно? — сглатываю. Наверное, тьма позволяет говорить об этом вообще вслух. Не представляю, как спрашивать об этом, видя собеседника.

— Немного, — его горячий шепот прошелся по скуле.

— Я хочу… Попробовать, — прошептала я, не помня себя от страха. — Именно с тобой.

— Помнишь, я говорил тебе, что взрослые люди точно знают, что хотят? Что ты хочешь, Саша? Скажи вслух. А то вдруг я понимаю тебя неправильно.

Я вспыхнула вся, от корней до самых кончиков. Сказать вслух? Да никогда. Во рту пересохло. Я облизала губы сухим языком и вздрогнула, когда он полностью сорвал с меня штаны, а после поднялся и встал на коленях между моих ног. Моего пульсирующего клитора теперь он коснулся не пальцем.

Провел горячей гладкой головкой, размазывая влагу, пока второй сильнее приподнял мои бедра. Думаю, он очень хотел, чтобы сейчас здесь не было так темно, чтобы наоборот было светло, максимально ярко. Он изучал меня теперь не руками, вел членом, а после проник в меня. Едва-едва. Только самой головкой.

Ник шумно втянул в себя воздух, а я только задрожала под его руками, когда он вышел.

Его палец снова спустился ниже, и я поняла, что не дышу. Господи, такими темпами я однажды просто задохнусь во время секса.

— Расслабься, — его голос пьянил, как дорогой коньяк.

А палец кружил, дразнил, вызывал страх вперемешку с трепетом. Я чертова извращенка, наверное, но мне это нравилось. В его руках и с ним я готова была ко всему. Принять все, что он может дать мне. И отдать всю себя взамен.

— Хочу, чтобы ты показал мне… Как это… Когда…

Я не смогла. Так и не смогла сказать вслух, что хочу, чтобы он стал моим первым, в этом смысле.

— Не здесь и не сейчас, — отозвался он.

Я знала, конечно, почему, но есть ли оно у нас? Это «не сейчас», которое разве может быть у нас где-то еще, кроме красной дикой Африки?

Такие вещи не делают в темной палатке на ощупь, если только вы не два голландца, но у них есть смазка, а еще опыт. Только ослепленный ревностью Одинцов мог поверить в то, что такие кристально-голубые парни могут захотеть увидеть кого-то без члена в своей постели.

Он впился пальцами в мои бедра и погрузился в меня, рывком. Полностью. Заполняя меня, так правильно и сладко, как он один умел. Я выгнулась ему навстречу, скрестила ноги в щиколотках за его талией.

— Не сейчас, потому что ты будешь кричать, Саша. Очень громко. Но не от боли, нет… Не бойся. Я сделаю так, чтобы ты смогла принять меня без боли…

Он ударял бедрами резко, глубоко. Сильно. Впечатываясь своим телом в мое. Я могла только кусать губы и царапать пальцами спальник. Я словно разлеталась вдребезги от каждого мощного удара. Распаленная донельзя, я вздрагивала всем телом, натягиваясь в звенящую струну.

Еще.

Сильнее.

Глубже.

Я оторвала даже плечи от пола, выгибаясь от резких глубоких толчков. Страсть на грани помешательства, утроенная слепой ревностью, кипела в моей крови сильнейшим удовольствием.

— Когда я окажусь так глубоко в тебе, как это возможно…

Он отходит максимально далеко, выходит почти полностью и снова погружается разом, целиком, до основания. Мое тело поет ему оды и гимны, ведь я и представить не могла, что такой неспешный ритм и сильные глубокие толчки его бедер, его член, который с влажными звуками, выскальзывает и вбивается в меня, способны приносить столько удовольствия.

Волны удовольствия расходятся от движений его бедер, множа ощущения.

— Когда я окажусь в твоей заднице, Саша, ты будешь кончать так сильно и часто, как никогда еще не кончала.

Его палец ложится на клитор, он трет его так сильно и быстро, что я не выдерживаю. Мои глаза, ослепшие в темноте, широко распахиваются. Меня выгибает в немом крике, и тогда же он начинает двигаться. Быстро. По-прежнему сильно. Но теперь часто, очень часто.

Он берет все, что я даю ему, пока меня трясет и колотит в продолжающемся оргазме, под его руками и на его члене. Он множит то, что должно было уже закончится, но я снова и снова пульсирую и сжимаюсь, пока его член таранит меня.

— Ты запомнишь меня, Саша, — цедил сквозь зубы Одинцов, не сбавляя ритма. — Я постараюсь сделать так, чтобы запомнила.

«Запомню»? Но мне не нужно ничего запоминать, ведь я и так не хочу его забывать! Колотящееся в груди сердце пропускает несколько ударов. Срывается в желудок безжизненным, окаменевшим куском льда, а эйфория рассыпается пеплом.

Я обмякаю в его руках, пока он сжимает мои бедра и кончает с тихим стоном в меня, а после закрываю глаза, радуясь, что в темной палатке никто не увидит моих слез.