Глава 27. Одинцов

Некоторые вещи нам не дано изменить.

Брошенная фраза, которая касается целиком моего прошлого и отношений с женой, теперь постоянно отдается в ушах на протяжении всего перехода. Даже когда остальные уже выдохлись, Саша все равно улыбается.

В походах я обычно берег дыхание, предпочитая молчать. Да и вообще я не сильно разговорчивый, но с ней — все иначе. Она так живо и по-настоящему интересуется Африкой, что в кои-то веки я, наоборот, никак не могу заткнуться. Как будто вся моя жизнь до встречи с ней была лишь подготовкой, будто не было другого в ней смысла, кроме того, чтобы, оказавшись с Сашей на равнинах Руанды, мне было о чем ей рассказать.

Представляю с рюкзаком за спиной Алену, ее кислое выражение лица и каблуки. Скорей всего, будь я по-прежнему с ней, то сбежал бы в поход еще раньше. Сам. И уж точно не скучал бы по разговорам с ней, которых и так было мало.

Раньше я никогда не понимал, зачем ученые тащат с собой на край света жен. Поскольку и сам предпочитал ездить в одиночестве. У меня не было никого, с кем я мог по-настоящему разделить свои интересы. Хотя были женщины-ученые, с которыми у меня был ни к чему не обязывающий секс.

И только рядом с Сашей, когда от разговоров уже скрипит на зубах песок, во рту пересохло, а дыхание напрочь сбито от смеха, я понимаю, какими безликими были прошлые экспедиции.

Когда она улыбается именно моим рассказам, меня переполняет что-то легкое, воздушное, как гелий шарик. Переполняет настолько, что, кажется, я и сам вот-вот взлечу. А еще становится трудно дышать.

Когда она хохочет или расширяет глаза от удивления, узнавая какие-то факты впервые от меня, я ощущаю удовлетворение, схожее с оргазмом. А ведь я только рассмешил ее. Или рассказал что-то новое. Но я горжусь этим, хотя никогда раньше не ценил настолько сильно женский смех.

Голод, тот ненасытный первобытный голод по ее телу, никуда не делся. От ее прикосновений по телу по-прежнему прокатывается волна жара, но постепенно отходит на второй план, и что-то другое, крепкое, сильное и горячее, теперь не дает биться сердцу ровно. Я по-прежнему хочу ее, так же жадно, как в первую встречу.

Только теперь я ревную не только к баобабам или возбужденным слонам, а даже к руководителю группы, который первым, пока я занят, объясняет, как пользоваться портативным экраном слежения за львицами.

В этот момент я ощущаю такую слепую ярость, что боюсь сам себя. Вижу, как она с готовностью кивает ему и как тщательно подбирает слова на английском, и чувствую беспросветную ревность и обиду, что не успел рассказать ей об этом сам.

Но колючий лед в груди моментально тает, когда, узнав назначения кнопок, Саша сразу же поворачивается ко мне и выдыхает:

— Невероятно! Ты слышал?

А после идет прямо ко мне, сверкая глазищами. И остальной мир перестает существовать.

Эта потребность делиться в первую очередь только с ней чем-то хорошим или плохим, радостью, открытием, новостями, анекдотами, историями просто выбивает почву у меня из-под ног. Оказывается, не только секс связывает двух людей настолько, что становится немыслимо расстаться и не видеться месяцами.

От мысли, что Саша просто может уйти, исчезнуть, пропасть, умереть или что угодно другое в этой жизни, может отнять ее у меня, становится так страшно, как давно не было. Я уже потерял жену за считанные месяцы, но тогда я был молод, полон сил, и у меня на руках оставался сын, ради которого нужно было жить, работать, дышать.

А теперь…

Теперь я отказался от всего.

Даже от единственного сына, который когда-то был смыслом моей жизни. А еще мне больше не девятнадцать и даже не тридцать.

И все это ради нее — девятнадцатилетней девушки с платиновыми волосами, у которой вся жизнь впереди.

Ради того, чтобы каждая улыбка, прикосновение, открытый взгляд темных глаз и каждая ее веснушка на носу теперь принадлежали только мне. Рядом с ней я жалею только о том, что не сделал этого раньше.

Даже теперь, когда мы не расстаемся ни на час, уже несколько суток, мне все равно мало того, что у меня есть.

Это уже что-то иное, чем просто примитивное возбуждение. Если раньше при взгляде на Сашу, я сразу представлял ее только раздетой и подо мной, то сейчас я хочу больше.

Хочу ее всю.

Только себе.

И не только на эти сорок дней.

Но некоторые вещи нам не дано изменить. И возраст один из них. И наверное, от бессилия меня и задевают эти шутки так остро. Если для нее это весело, для меня — нет.

Наконец, привал!

Саша румяная, тяжело дышит, но вижу, что готова идти и дальше. Помогать всем вокруг, сидеть с биноклем в засаде. Она помогает мне разбить палатку, даже первая забирается внутрь, но тент неожиданно оседает, и Саша оказывается в ловушке, как котенок под одеялом. Ничего не видя, пытается выбрать наружу.

Не помню, чтобы я еще так громко смеялся, как при виде этого.

Наконец-то освободив ее, она повисает на моей шее, тоже задыхаясь от смеха, целует меня в щеку, а после снова несется куда-то. Опять упорхнула.

На этот раз помогать с походным ужином, а мужчинам пора задуматься о безопасности. Ко мне подходит старший рейнджер парка, Ричард. Британец по происхождению, кажется, он видел колонизацию Руанды еще собственными глазами.

— Невероятно энергичная молодая девушка, — говорит по-английски Ричард. — Тебе невероятно повезло с ней, но как так вышло, Ник? Я думал, у тебя только сын. Не знал, что у тебя есть еще и дочь.

Ощущение такое, словно меня расстрелял иголками дикобраз.

— Она… не моя дочь, — откашлявшись, выдавливаю из себя.

— Oh? — коротко выдыхает британец, снова смотрит на Сашу, а потом на меня, шестеренки в мозгу вертятся. И как только до Ричарда доходит, он тянет уже иначе: — O-o-o-oh, I'm sorry, Nick…

— Не нужно, Ричард, — качаю я головой. — Все в порядке.

Хотя все далеко не в порядке.

Реальность, на которую я предпочитал закрывать глаза, обрушивается бетонной плитой, размазывая меня по красной земле Руанды. Вот, как мы выглядим со стороны. Как отец и дочь. Ричард не мог решить иначе, за этот день мы только разговаривали и хохотали, ведь в походе совсем не до того.

Да и не может быть иначе при двадцатилетней разнице в возрасте.

На что я, проклятье, рассчитываю?

Хочу забрать ее себе навсегда? Но ведь мое «навсегда» уже продлится раза в два короче, чем ее. Для нее время еще не имеет никакого значения, для меня — значит слишком много.

И дальше будет только хуже.

Я моложе не стану, а Саша будет становиться только красивее. Девичья угловатость уйдет в прошлое, уступит покатым, оформившимся женственным формам. Грудь станет тяжелее, ареолы темнее. Бедра шире. Она будет все так же прекрасна, я не сомневаюсь в этом. Вот только… Что я смогу дать ей в том возрасте?

Даже в саванне, где днем с огнем людей не сыщешь, наши отношения вызывают недоумение, а что говорить про Москву, куда мы скоро вернемся?

Нас окружили мужчины, которые обсуждали график дежурств. Оружие, которое у каждого было с собой. Способы связи с руководством заповедника.

— Я выйду на дежурство с часу до трех, — сказал я.

— Ник… — снова начал Ричард.

— Никаких проблем, — пожал я плечами, отводя глаза в сторону.

Конечно, Саша тут же почувствовала мой взгляд. Она всегда это делала. Как будто настроенная на мою волну, она безошибочно находила меня в толпе.

Подвешивая котелок над костром, она улыбнулась, но я впервые не нашел в себе сил ответить на ее улыбку.

***

Саша

Что-то изменилось.

Еще мгновение назад ярко светило солнце, щеки болели от улыбок за этот день, а сердце радостно билось в груди, а потом он просто отвернулся. Мазнув по мне равнодушным сапфировым взглядом, как если бы мы были незнакомы, вернулся к более важному разговору.

Более важному, чем я.

И вроде ничего такого, но в ту же секунду в моей жизни меняется все. Земля словно сбивается со своей оси, а мир темнеет перед глазами.

По-прежнему приподнятые уголки моих губ дрожат от напряжения. Я улыбаюсь, но эта улыбка ему не нужна. Рот кривится, как у ребенка перед истерикой в магазине игрушек. Но я ведь не ребенок, верно? Поэтому просто комкаю улыбку и выбрасываю в сторону, как использованную промокашку.

— Ты хотела посмотреть на походный душ, — говорит Витя. — Идем?

Я уже ничего не хочу. Хочу только пересечь лагерь и как следует встряхнуть Одинцова, чтобы узнать, какого черта происходит, но не могу. Во-первых, он ничего не обещал мне, кроме секса. Во-вторых, это тоже будет выглядеть детской выходкой. А я взрослая, и все-таки должна научиться скрывать свои эмоции.

Натягиваю другую улыбку, широкую, пустую. Она давно у меня в арсенале, она привычная и умеет превращать лицо в маску, просто я решила, что с Одинцовым будет иначе и мне больше не придется ею пользоваться.

Киваю Вите. Походный душ, да! Конечно! Это ведь так интересно. Умереть можно от любопытства.

Иду за Витей к его палатке, но не могу ничего с собой поделать. Краем глаза, по-прежнему слежу за Одинцовым. Давай, просто исправь это. Посмотри на меня и улыбнись, дай понять, что у нас все как прежде. Даже, если для тебя это просто секс, просто посмотри на меня сейчас. А потом я как-нибудь научусь снова дышать без тебя.

Пожалуйста, не дай мне умереть от того, что мои улыбки тебе больше не нужны. Просто ты был занят разговором, вспоминал английские слова, говорил о чем-то важном и серьезном.

Но он на меня не смотрит.

А стоящий рядом Витя требует внимания, и я переключаюсь на него и его походный душ. Пока он достает из рюкзака что-то похожее на большой темный пакет для мусора, крепит к нему лейку, достает самодельные шторки, слушаю и киваю. Лицо уже болит от улыбки, но выбора нет. Теперь я уже сама очень боюсь обернуться и убедиться, что Одинцову все также не до меня.

— Вода сама нагреется на солнце, к вечеру у нас будет для всех готов теплый душ! Хотя это и баловство, но приятное.

Как и всегда, Витя говорит с неудержимостью радио, а я только киваю и улыбаюсь, пока изнутри меня разрывает от несправедливости. От ревности, хотя к кому я ревную? К мужчинам, чьи разговоры интереснее, чем я?

От обиды? Но ведь это всего одна улыбка, а мужчины там делом заняты. Обсуждают нашу безопасность. Вот у Вити нет оружия, он пацифистом останется даже, если на него лев нападет. У него для походного душа место в рюкзаке есть, а для патронов нет.

За водой к горной реке бежит кто-то из парней-зоологов из Голландии. Они тоже пацифисты и в обсуждение вопросов безопасности их не позвали.

Путешествуют они вдвоем, и так мило улыбаются друг другу, что у меня кошки на душе скребутся. Все остальные мужчины в лагере значительно меня старше, в том числе и Одинцов. Самый взрослый Ричард Бейкер, и пока я смотрю, как парни монтируют душ, именно его взгляд, а не Николая, все чаще останавливается на мне.

Что за херня?

Его внимание ощущается так, как будто по мне слепни ползают. Его взгляд хочется стряхнуть с кожи и продезинфицировать после, но, наверное, это всего лишь игра моего воображения.

И все же, когда я понимаю, что важное совещание о безопасности окончено, а Ричард Бейкер идет ко мне, первое мое желание это убежать. В этот момент я больше не думаю об Одинцове, о том, что могу броситься к нему за защитой. Эта привычка сидит во мне слишком глубоко — когда чье-то нежелательное внимание сосредотачивается на мне, нужно бежать.

Но раньше, чем я успеваю вернуться к походной кухне, где вокруг закипающего котелка хлопочут женщины, мистер Бейкер с неожиданной прытью оказывается рядом.

Краем глаза успеваю заметить, что ни голубков-голландцев, ни Вити рядом уже нет. Лучшие друзья девушек, блин, так и знала, что нельзя на них положиться. А от лагеря нас с Ричардом скрывают заросли, специально выбранные для того, чтобы именно здесь разбить укромный душ. И, хотя сейчас светло, день и вообще на мой крик сбежится половина лагеря, мне сейчас эта ситуация все равно очень не нравится.

— Алекс, ребята уже набрали воду? — Ричард говорит со мной по-английски, но глядит при этом исключительно на мой рот.

Окей, я могла бы решить, что у меня проблемы с дикцией или произношением, но дело явно не в моем английском. В самом начале нашего пути Бейкер только окинул меня оценивающим взглядом, но стоящий рядом Одинцов не дал ему зайти слишком далеко. Не знаю, видел ли он нас вместе в дни, когда выпускали львов, но даже если и видел, теперь все изменилось. И не я одна это почувствовала.

Теперь Бейкер осматривает меня жадно, как кусок стейка на тарелке.

От его взгляда хочется помыться даже сильнее, чем после дня, проведенного в дороге.

— Да, Витя обещал, что вода успеет прогреться, сэр, — мне задали вопрос и я все-таки нахожу в себе силы, чтобы ответить.

Я хочу уйти, но он вдруг ловит меня за руку. Смотрю на его сморщенные пальцы на своем запястье, и меня передергивает.

Он улыбается. Моя дрожь его позабавила. Чудесно.

Ричард все-таки убирает руку, но главного он добился, он задержал меня и я никуда не бегу.

— Алекс, если тебе нужна будет лекция или какая-нибудь помощь, ты ведь знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне? Я долгие годы обучал студенток в Англии, еще помню, как это делается. У меня очень богатый опыт по части обучения.

От его низкого доверительного тона и грузного тела, которое по-прежнему перекрывает мне путь к отступлению, меня прошибает холодный пот. Но тут же захлопываю рот, когда Бейкер снова опускает взгляд на мои приоткрытые губы, которыми я пытаюсь глотнуть кислорода.

— Са-а-ш! — зовет Витя из лагеря.

И я просто срываюсь с места, несусь на его голос и плевать, что это не тот голос, о котором я мечтаю. Я не нахожу Одинцова в лагере, и от Вити случайно узнаю, что он ушел осматривать перед наступлением ночи окрестные территории.

Без него в лагере страшно. Даже в окружении других людей.

Я впервые понимаю, в какую авантюру ввязалась, ведь вокруг ничего, только звери, но как раз таки звери меньшая из моих проблем. А я с чего-то решила, что снаряд дважды в одну воронку не падает и со мной этого больше не повторится.

Весь остаток вечера в сгустившихся сумерках я хожу за Витей, как привязанная, и даже сажусь рядом с ним, когда ужин готов. Смотрю в свою тарелку и не поднимаю глаз, потому что хочу забыть взгляд, слова и прикосновения Ричарда.

И даже когда Одинцов возвращается в лагерь, я не поднимаюсь со своего места, чтобы его встретить. А тарелку с едой после небольшой заминки ему протягивает другая женщина.