Глава 39. Саша

Который день в первые несколько минут после пробуждения я только и делаю, что пялюсь в потолок с улыбкой.

Я одновременно сама себе не верю и сама себе завидую.

Помню, как в самый первый день после переезда просто бродила по холодной белой квартире Одинцова и не верила в то, что это происходит со мной на самом деле.

Подумать только, я теперь живу здесь.

Могу сидеть на этих белых диванах, перед которыми на блестящем белом полу шкура белого медведя. Могу спать в его спальне вместе с ним и готовить для него ужин на блестящей полностью оснащенной кухне.

Ник теперь не пропускает наши совместные вечера. Я не успела даже возмутиться его отсутствию, потому что понимала, что у него полно важных дел, но он сам на второй день после приезда принял решение всегда приезжать вечерами домой.

Ко мне.

Для меня это первый опыт нормальных человеческих отношений. Особенно, учитывая совместное проживание. Я только ночевала у Адама на выходных, и только иногда готовила, но чаще мы ели в клубах и ресторанах, где и проводили в основном наши совместные выходные.

А уж человека, которому так важно и интересно было мое мнение, в моей жизни вообще никогда не было. Одинцов помог мне с отчетом для Зелинского, а после тем же вечером с горящими глазами показал сообщение от Зины.

Львицы наконец-то встретились со львами, а еще провели первую успешную охоту. Хотя уже следующая опять сорвалась, но уже не по вине Шемы.

— Ты хотела бы вернуться? — осторожно спросил меня Ник.

— Я бы могла там остаться навсегда, — ответила я честно.

Москва была другой после поездки в Африку. Совершенно другой и какой-то чужой, так что я понимала чувства Николая к саванне, львам и свободе.

Каждое наше утро я распахиваю глаза, уверенная, что вот сейчас все произошедшее действительно окажется сном, и я снова увижу перед собой потолок общаги. Услышу голоса за стеной, да и кровать будет в разы тверже, а постельное белье в синий выцветший цветочек.

Но каждое утро я моргаю, а передо мной остается новомодный натяжной потолок со встроенной подсветкой, огромная кровать с невероятно удобным матрасом застелена белым постельным бельем, а рядом со мной спит самый невероятный на этом свете мужчина.

Я теперь часто после невероятного пробуждения бесшумно устраиваюсь в кровати и смотрю на спящего Ника.

Если бы я только знала в тот вечер, что спустя неполных два месяца окажусь не только в его постели, а даже стану частью его жизни… Никогда бы в это не поверила, скажи мне кто такое.

Первое время после нашего возвращения я не нахожу время исполнять собственные обещания. Но рыжие корни уже напоминают о себе при каждом взгляде в зеркало. Обычно, их я обесцвечивала сама, не прибегая к посещению парикмахерских, в которые старалась ходить не чаще, чем раз в полгода только, чтобы укоротить отросшие волосы и выровнять тон в целом.

Теперь мой натуральный цвет волос напоминает мне о том, что я обещала сделать, как только мы вернемся в Москву, когда рассекала ночную Акагеру на велосипеде.

Каждый вечер, глядя на то, как Николай выкраивает ради меня время в своем заполненном графике, я понимаю, что не могу сидеть сложа руки.

Ради себя, Ника и того, чтобы не дать собственным тараканам разрушить нашу новую жизнь, в шаговой доступности от университета все-таки нахожу кабинет психолога. Терпеливо жду назначенного сеанса и поначалу думаю, что вряд ли пророню хоть одну слезинку, ведь столько лет прошло, а я уже все давно отпустила. Да и зря наверное решилась…

В итоге, рыдать я начинаю едва ли не с первых минут нашего разговор.

Домой я возвращаюсь куда позже обычного. Долгая прогулка прочистила кипевшие мозги, но все равно не прибавила мужества вот так с порога вывалить все свои беды на Одинцова.

К тому же, Наталья сказала, что всему свое время, и я не должна торопиться делиться этим с важными для меня людьми. И что я могут быть не готова к их реакции, потому что только начала выбираться из скорлупы, под которой прятала всю свою боль. Психолог говорила много полезного, так что я все-таки послушалась ее и не рассказала прямо с порога Нику правду о том, где в этот вечер задержалась. Сказала, что ездила забирать кое-какие вещи из общежития, но заболталась и потеряла счет времени.

— И какие же это вещи? — спросил он с удивлением.

А я поняла, что так и вернулась домой с пустыми руками. И что психолог не просила меня врать, но Ник уже вернулся к прерванному моим появлением телефонному разговору.

***

Вокруг гремит музыка и мигают огни. Клуб переполнен, и я делаю еще один глоток воды. Оказалась я здесь только из-за дня рождения Кристины.

От воспоминаний о разговоре с Ником в горле снова пересыхает, так что я осушаю стакан до дна. Одинцова здесь нет. Он сказал, что все нормально, и я могу отрываться без него, когда захочу. Нам необязательно делать это вместе. Но я знала, что он и не пошел бы.

Наверное, это действительно так. Вот только унять скребущихся на душе кошек сложно.

Клуб это совсем не то место, где я сейчас хочу быть. Мне нравятся клубы, и я с удовольствием ходила в них вместе с Адамом, но теперь я просто нереально сильно хочу все свое свободное время проводить со своим мужчиной. Это плохо?

Судя по времени, Ник уже вернулся, один и в пустую квартиру. Может быть, заметил мою записку, а может быть, поужинал в ресторане и даже не заходил на кухню. Я здесь уже два с половиной часа, а его все еще нет — значит, наверное, записки он так и не видел.

Или решил, что клуб и студенты в два раза его младше для него это слишком. Даже ради меня.

— Ну чего такая кислая? — кричит мне на ухо Кристина.

Она приехала уже навеселе, потому что начала отмечать еще в общежитии.

— Все круто! — кричу в ответ. — Но, наверное, я поеду!

— Да блин! Самое веселое только начинается, оставайся! Сейчас еще текилы принесут, будем коктейли делать!

Вообще-то мы договорились с ней, что я успею уехать до того, как к гостям присоединиться Адам. По понятным на то причинам.

Именно из-за Адама я не хотела приходить, но Крис уговорила. Сказала, что все равно он раньше одиннадцати не приедет.

И сейчас мое время вышло. Мне пора уезжать, но, кажется, Кристина, черт бы побрал алкоголь, забыла, о чем мы договаривались.

— Мне все-таки пора. Поздравляю тебя еще раз.

Я пытаюсь уйти, но она хватает меня за руку.

— Что, пенсионный возраст теперь передается половым способом?! Ты с папочкой Адама совсем старухой стала!

Кристина буквально орет. И это слишком громко, даже для грохочущей музыки. Гости рядом, им все слышно. Теперь на меня все смотрят, но, может быть, мне только так кажется.

Хватаю сумочку из-за стола, отрывая от себя ее руку.

— У него режим, наверное? — хохочет Кристина, хлопая себя по бокам. — В одиннадцать зубы в стакан и на бочок? А-ха-ха, а про секс ты мне не рассказывала, потому что он уже не может, что ли? Но деньги он ведь тебе хотя бы дает?

Знакомые девчонки из общежития начинают улыбаться. Это все еще смешная, хоть и немного устаревшая шутка про одну студентку, что перепрыгнула на член отца своего парня.

Кристина продолжает юморить, но я ее уже не слышу. В ушах шумит, а сердце бьется где-то в горле. Я ненавижу быть в центре внимания. Если выступление на сцене я еще выдержу, то быть посмешищем на глазах у знакомых — мой худший кошмар.

Прижимая сумочку к груди, пячусь назад, проклиная себя за то, что столько лет откладывала терапии. Мое состояние сейчас очень напоминает зажженный фитиль на бомбе, которая вот-вот рванет. Благодаря сеансам я вспомнила все то, что, как мне казалось, успела забыть. И теперь картинка из прошлого двоится, накладывается на хохочущую Кристину, которая продолжает зубоскалить и даже показывает на меня пальцем. Или мне так кажется, не знаю.

Я теряю связь с реальностью.

Картинка меркнет.

Все плывет.

Я задыхаюсь, и к своему ужасу спиной касаюсь стены. Меня снова зажали в угол. Все повторяется.

Я ничто.

Пустое место, чей удел — только насмешки.

Кто-то возникает передо мной. Темная мощная фигура заслоняет свет разноцветных софитов. Я не вижу кто, но из прошлого всплывает лицо давно забытого обидчика. Он тянет ко мне руку, конечно, чтобы ударить.

И тогда я снова бегу.

Все-таки бегу.

В какой-то момент я научилась хотя бы убегать, а не терпеть, пригвожденная к месту страхом и болью.

Скатываюсь по лестнице кубарем, не разбирая дороги. Вокруг саванна или ночной клуб Москвы, для меня все одно. Я снова перешла в режим «выживаемости».

И это бегство.

Несусь через танцующих людей, сбиваю с ног официанта. Поднос с грохотом и звоном падает на пол. Одежда становится мокрой и липнет к телу.

Поскальзываюсь на осколке, но не чувствую боли от удара коленом об пол, поднимаюсь и снова бегу. Зеленая горящая стрелка указывает на выход из клуба и из этого состояния.

Бегу по узкой лестнице наверх, расталкивая локтями тех, кто хочет успеть пройти внутрь по «счастливым часам». Все ломятся туда, откуда пытаюсь удрать я.

— Вы вернетесь? — успевает перехватить меня секьюрити на выходе.

Трясу головой, повторяя: «Ни за что!» — и выбираюсь наконец-то на улицу. Тут идут дождь. И холодно.

Твою мать.

Холод бьет наотмашь и отрезвляет, как пощечина. Я понимаю, что стою возле клуба, в мокрой одежде, что меня трясет, а свою верхнюю одежду я забыла в гардеробе, и при этом я совершенно не могу пошевелиться. В голове набатом стучат слова, что я обещала не возвращаться, а значит, не могу подвести того, кому дала слово. Даже, если это всего лишь охранник, которого я никогда больше не увижу, но сейчас это не важно. Ключевое слово «подвести».

Я всех и всегда подвожу.

Я недостойна нормальной жизни. И отношений.

Сгибаюсь едва ли не пополам, обнимая саму себя, и от калейдоскопа воспоминаний меня прорывает — стоя под дождем в шаге от клуба, я рыдаю. Мне очень жаль ту девочку, что вбили это в голову. Ту девочку, что когда-то была мной.

— Саш?

Он приехал!

Я оборачиваюсь раньше, чем осознаю, что голос был только похож.

Адам как раз вышел из припаркованной машины, и рядом с ним даже топчется какая-то девушка.

— Саш, это ты? Что ты тут делаешь?

Адам, конечно, имеет в виду не клуб и не день рождения Кристины. Только дождливую улицу, посреди которой я реву что есть силы, отпуская прошлое, от которого мне необходимо излечиться.

Голос меня подводит. Я не могу сказать, что все хорошо и тебе только показалось. И, пожалуйста, я не хочу, чтобы именно ты помогал мне сейчас, поэтому я только трясу мокрыми волосами, но Адам уже не смотрит на меня.

— Вход недалеко. Промокнуть не успеешь, — бросает он девушке, а сам вместе с зонтом подходит ко мне.

И тогда же обнимает меня, прижимая к себе.

— Ты вся дрожишь… Боже, Саша, что случилось?

Вместо этого я начинаю рыдать только сильнее. Уткнувшись в такой знакомый запах, я понимаю, что Адам, по сути, не был таким уж плохим. В конце концов, я знала мужчину, куда хуже, чем он.

Просто Адам был не моим мужчиной, но как человек, он не делал для меня ничего плохого. И этому я тоже знаю подтверждения из своего прошлого.

И чего уж юлить, нам обоим были удобны именно такие отношения и такой формат — только выходные вместе. Не только он не интересовался моей жизнью, я ведь тоже мало о нем знала.

А еще я вспоминаю, с каким восторгом, хоть и очень редко, Адам говорил об отце. Из-за того, сколько всего добился Одинцов за свою жизнь, я и представляла какого-то седовласого мужчину серьезного возраста. Столько всего за обычные тридцать восемь просто не успеть, как мне казалось. А он успел. И сделал так, что сын им гордился.

А я это разрушила.

— Господи, Саша. Идем в машину. Ты окоченеешь.

Я не спорю. У меня уже просто нет сил. Не в этом состоянии.

Перед тем, как распахнуть дверь, Адам скидывает с плеч свое пальто и надевает на меня. А после я оказываюсь в знакомой до боли машине. Кажется, прошла едва ли не вечность с тех пор, как я сидела здесь.

Хочу ли я вернуть те дни? Ни за что.

Как никогда ясно понимаю, что люблю другого. Одного конкретного мужчину. Его отца, по закону подлости. Усмешке судьбы. Не знаю, что это. Но именно Николай Одинцов тот человек, который подтолкнул меня к тому, чтобы начать ценить себя.

Если бы не он, я бы довольствовалась тем, что имею и не верила бы, что у меня могут быть нормальные здоровые отношения, в которых об меня не станут вытирать ноги.

— Куда тебя отвезти? — спрашивает Адам, заводя мотор. — В общежитие?

Я качаю головой, но не могу назвать адрес его отца. Знакомая нам обоим улица стоит комом, режет глотку, как острая ангина. Адам смотрит на меня долго.

Очень долго, а потом до него наконец-то доходит.

Он стискивает зубы и переводит взгляд на приборную доску. Кажется, сейчас я услышу что-нибудь вроде «Выметайся», но вместо этого Адам просто трогается с места.