Глава 40. Одинцов

Я старался сдержать паранойю.

Очень старался.

Но Саша стала регулярно задерживаться и домой возвращалась рассеянная, задумчивая. Часто витала в облаках, глядя куда-то перед собой. Думала о чем-то, куда мне не было хода.

Нет, она все-таки не походила на ту, что только что вернулась со счастливого свидания. Просто иногда я находил ее у панорамного окна, застывшую, как изваяние. Она никогда не отвечала правду на вопрос, о чем она сейчас думала. Я это чувствовал.

Хотя в остальном у нас ничего не изменилось, но менялась она сама. Я ощущал это каждой своей клеткой. Не знаю, как такой возможно, но если раньше мы словно были настроены на одну волну, то теперь ее настройки постепенно сбивались. Она погружалась в какие-то мысли, которыми не была готова делиться. Даже когда ужинала и рассеянно водила вилкой по тарелке.

А потом она сказала, что должна сходить в клуб на день рождения подруги.

Конечно, я отказался от ее предложения пойти вместе. Господи, где я и где студенческие вечеринки? Саша не настаивала, хотя я почему-то очень хотел, чтобы она все-таки настояла. Моя ревность цвела красным цветом. Я помнил того парня из аэропорта, который обнимал ее чересчур старательно. А вдруг он тоже будет?

Но Саша настаивать не стала. В конце концов, если бы она попросила, я мог просто забрать ее оттуда в назначенное время. Но может быть, она не хотела, чтобы нас видели вместе ее друзья. Не знаю.

Я ведь вообще не знал, с кем она еще дружит и сколько там будет парней. И самое важное — будет ли там Адам. Не стал спрашивать. Чаще, чем обычно, я твердил самому себе о доверии — такой невыносимо хрупкой штуке, которая разлетается в пыль от малейшей трещины. И которая с трудом выдерживала натиск моей ревности.

А вдруг у нее кто-то появился?

Кто-то молодой, выносливый, у кого общие с ней интересы и кто сходу может угадать исполнителей этих странных песен на радио? Кто знает всех актеров в лицо и понимает, когда речь заходит о кино, что такое «сиквелы» и, прости господи, «приквелы». Я почти не смотрел кино… не знаю, целых десять лет? Конечно, ей совершенно скучно со мной.

— Как на счет, «Марвел»?

— Это мультики по комиксам?

Или:

— Какие из ситкомов тебе больше нравятся?

— Что, прости?

Ситкомы — это как симптомы? В моем возрасте, наверное, уже надо говорить как раз об этом, а не о сериалах.

Вечерами казалось мы говорим на совершенно разных языках.

Что я мог ей дать? Львов и саванну? Очнись уже, Одинцов. Ей всего девятнадцать. Самое время для того, чтобы ходить в клубы, целоваться в темноте и смеяться, гуляя по ночам, потому что ни у кого нет денег на такси.

Мне казалось, что все близко к краху, когда я этим вечером вернулся в квартиру. Конечно, пустую. Привыкай, сказал сам себе. Так и будет, когда она уйдет. И уже не в клуб, как сегодня. Однажды она уйдет навсегда, потому что впереди у нее целая жизнь. И тогда мне Ппидется возвращаться в привычную колею, и это не Сашина проблема, что от моей привычной жизни ничего не осталось.

Для меня — всё, Рубикон пройдет. Моя жизнь больше никогда не будет прежней, какой была до Саши. Я не смогу работать сутками напролет и получать от этого удовольствие. Не смогу спать в одиночестве в саванне и наслаждаться свободным пространством в палатке.

Даже сейчас в пустой квартире я жду ее возвращения. Жду, чтобы снова увидеть, как она пританцовывает на носочках, пока готовит попкорн, а потом выбирает кино на вечер. С таким серьезным и нахмуренным видом, как будто решает судьбы человечества на заседании ООН. Жду, чтобы выучить еще пару странных неизвестных слов. И увидеть какое-нибудь совершенно офигенное кино, которое прошло мимо меня.

При этом, пока она выбирает кино, она ест попкорн, а мне не разрешает, потому что я, видите ли, весь его съем еще до того, как кончатся первые титры.

Попкорн, господи, я ведь даже попкорн без нее не ел!

Скрежет ключей в замочной скважине застает меня в кабинете. Сидя за столом, я держу перед собой отчеты, которые прислала Зина, но при этом не понимаю ни слова. В тишине квартиры я слышу каждый шорох.

— Спасибо, — шепчет едва слышно Саша.

И меня тут же сдувает с моего места.

Она пришла не одна? Ей нужна была помощь, но она не позвонила мне?! Версия одна хуже другой проносятся в моей голове, но я оказываюсь совершенно не готов к реальности.

Адам не смотрит на меня, только на Сашу, на плечах которой почему-то его пальто. Ее потемневшие мокрые волосы прилипли к черепу. Я успею умереть и воскреснуть в тот миг, когда понимаю, в каком она состоянии. Затравленный бледный вид, воспаленные глаза. Поникшие плечи. Она словно пытается сжаться.

Господи, что случилось?

Я делаю шаг к ней, и она наконец-то поднимает взгляд. Всхлипывает. И мое сердце рвется на куски. Я раскрываю объятия, и она летит прямо ко мне, вжимается всем телом. Холодная, мокрая, напуганная, как никогда раньше. Саша вся промокла. Там шел дождь, но как она оказалась на улице, а не в клубе?

— Ей нужно срочно переодеться, — произносит Адам чужим голосом.

Все-таки дерьмовый из меня отец.

Я медленно поднимаю глаза на своего сына. Вот я, при нем, обнимаю его бывшую девушку, которую он привез ко мне домой. Теперь он знает, что она живет вместе со мной. Теперь он видит своими глазами то, о чем я только рассказал ему по телефону, стоя посреди Африки.

Темные глаза Адама медленно скользят по моим рукам, которыми я обнимаю Сашу. А потом он смело отвечает на мой взгляд.

— Я подожду.

Киваю, не в силах произнести ни слова. Он подождет. Отлично. Мой сын будет ждать, пока я отведу его девушку в свою спальню и побуду с ней там столько, сколько ей может понадобиться в этом состоянии.

Он подождет.

Это уже победа, не так ли? Он не убежал, не обматерил нас обоих и не отвернулся от Саши, когда ей нужна была помощь. Каких-то пять недель назад он привел Сашу в мой дом, а теперь она здесь полноправная хозяйка. Сможет ли он смириться с этим?

Но я подумаю об этом позже.

Веду Сашу в спальню, скидываю мокрое пальто, а она несгибающимися пальцами пытается снять с себя мокрую одежду. Зубы стучат. Слышу, как она всхлипывает. Из гардеробной выхожу с полотенцем для волос, носками, пижамными штанами и моим самым теплым батником. Выбор одежды я сделал мгновенно.

Сам натягиваю на нее носки, пока она обматывает волосы полотенцем. В батнике она теряется, он ей велик, но зато теплый и она моментально расплывается в улыбке, пряча руки в широких удобных карманах.

— Он пахнет тобой.

Надеюсь, это комплимент.

Она забирается под одеяло, как есть. И укладывается вместе с тюрбаном из полотенца на подушке, подкладывая ладони под щеку.

Опускаюсь на колени рядом с ее лицом.

Нос все еще красный. Она много плакала. Не дай бог узнаю, что это Адам довел ее до слез или был как-то причастен к этому. Я честно не знаю, как тогда поступить.

— Ты не сердишься за то, что я все равно ушла в клуб? — шепчет она.

Касаюсь пальцем ее щеки и качаю головой.

— Только на себя, что не пошел с тобой.

— Адам не знает, что произошло. Никто не знает. Я расскажу тебе, обязательно. Как приду в себя, хорошо?

Это означает, что Адам не виноват?

— Он помог мне, — шепчет она едва слышно. — Прости, что я…

— Ш-ш-ш…

Она снова начинает плакать. Закрывает глаза, а я глажу ее плечо до тех пор, пока она не засыпает. Происходит это быстро. Она совершенно измотана. Под глазами темные круги, и я впервые думаю о том, что за чертовой ревностью и рефлексией о разнице в возрасте мог не заметить чего-то действительно серьезного, что волновало ее.

Она так и спит, сложив руки под щекой, с тюрбаном на голове и в моем батнике. Зрелище, на которое я мог бы смотреть вечно. Но сейчас должен идти, хотя мне чертовски страшно.

Аккуратно поднимаюсь и выхожу, на всякий случай, прикрыв дверь.

Очень надеюсь, что до криков и мордобоя все-таки не дойдет.

***

Адам ждет меня, не зажигая света, на кухне. Место для разговора выбрано идеально — в квартире это самая дальняя точка от спальни, а еще, в отличие от огромного холла, здесь есть двери. Их я и прикрываю за собой, не зная, куда повернет этот нелегкий разговор.

Адам сидит на широком подоконнике так же, как делал это всегда, и мое сердце моментально сжимается от того, каким несчастным сейчас выглядит мой сын. Он уже лет двадцать не приемлет этих «телячьих нежностей», потому что «он же мужчина», но теперь мне, как никогда сильно, хочется обнять его и потрепать по волосам. Смотрю на него, но вижу его шестилетним. «Папа, смотри, какая машина! Купишь мне такую же?»

Сейчас, когда я снова вижу его, понимаю, что, хотя, по сути, изменилось все, для меня — в отношении него ничего не изменилось. Адам часть меня, он — мой подарок и единственная память, которая осталась от Карины.

Он — мой единственный ребенок, которого я всегда буду любить. Несмотря ни на что.

Но я не понимаю иронии судьбы, что, черт возьми, мы стали соперниками. И почему жизнь вдруг привела нас к этому сложному разговору на кухне.

— Как она?

Адам задает вопрос, по-прежнему глядя в окно, как будто стоит ему отвести взгляд и его припаркованную под окнами машину тут же кто-нибудь угонит.

Замираю возле кухонного островка. Адаму лучше не знать, что мы с Сашей делали это практически на каждой поверхности этой кухни.

На подоконнике, в том числе.

Они — Саша и Адам, — моих два самых близких человека в целом мире, но этот неравный треугольник вряд ли однажды станет менее болезненным.

— Заснула. Что произошло, ты знаешь? Саша не из тех, кто будет истерить на ровном месте.

— Не знаю. Когда я приехал, она уже плакала на улице под дождем. Я узнаю, что там случилось. Обязательно узнаю, — обещает мой сын. — И я сам с ними разберусь, если это кто-то из наших общих знакомых довел ее до слез. Но ты — не вмешивайся.

— Почему это? Мне плевать, что они думают, Адам. Я выучил сегодняшний урок — не нужно было думать о том, как мое появление в клубе воспримут другие. Если бы я был там, этого бы не произошло. А я не допущу чтобы те, кто ее довел, остались безнаказанными.

Адам впервые поворачивает голову и смотрит на меня.

— Боюсь, что отчасти в том, что случилось с Сашей, виноват именно я.

— Почему ты, если тебя там даже не было?

— Я допустил, чтобы это произошло… Я был не в себе, когда только узнал о вас… Много пил, много говорил другим людям того, что не стоило говорить… Я даже переспал с ее подругой, так сильно хотел отомстить ей. С ее единственной подругой, у которой и был день рождения сегодня. Не знаю, кому я мстил — тебе, себе, вам обоим… И когда Алена вернулась из Африки, я был в таком невменяемом состоянии, что сделал все, что она от меня хотела. Подписал каждую чертову бумажку, что она мне подсунула… Решил, что вот сейчас я уж точно отомщу, так отомщу. И моя жизнь мигом наладится. Но ничего не изменилось. Я злился, ненавидел всех и себя. И только сегодня, когда я сегодня увидел Сашу, кое-что все-таки изменилось.

Делаю выдох и не могу вдохнуть обратно.

Сын как никогда откровенен со мной, а я как будто воды в рот набрал. Если он скажет, что он понял, что она любовь всей его жизни, я не знаю, что делать дальше. Это тупик.

— Я увидел Сашу и вдруг понял, что ничего не чувствую, — медленно произносит Адам. — Кроме того, что должен помочь ей, я больше ни о чем не думал. И пока ехал сюда, к тебе… То понял, что она все равно однажды ушла бы от меня. К кому-нибудь другому, и я бы злился и ревновал точно так же. И, на самом деле, не так уж и важно, кто этот мужчина. Ты или другой. У нас с ней просто не могло быть иначе, мы с ней слишком разные. Мне не интересна биология, экспедиции, звериные повадки. Не интересны двухчасовые передачи о животных, во время которых на выходных я постоянно засыпал. Одним словом, все то, что так интересно тебе, пап.

Шумно и глубоко вдыхаю воздух.

Адам трет лицо руками и продолжает:

— Алена мне, конечно, много всего наговорила. Почти убедила, что вы делали это за моей спиной, еще здесь в Москве. Но потом я вспомнил наш тот разговор в ресторане… Кажется, я только сейчас все-таки понял, зачем ты тогда сделал Алене предложение. Ты ведь держался, как мог в стороне от Саши, правда?

— Да. У нас ничего не было в Москве.

— Это я уже понял. Ты не мог так поступить со мной.

Мой голос тише шепота, но в квартире нет ни одного постороннего звука, и Адам все равно хорошо меня слышит.

— Но я все равно поступил.

Я оцепенел, а глаза подозрительно жжет. Хорошо, что на кухне сейчас темно. Оказывается, говорить с ним по телефону, будучи на другом континенте, было куда проще, чем видеть, как его ломает на на твоих глазах на твоей же кухне.

— Помнишь, в ресторане ты сказал мне, что у тебя только с мамой было иначе, а остальные женщины годятся лишь для того, чтобы удовлетворять мужские потребности?…

Я уверен, что произносил эту фразу в другом контексте, но сейчас не лучшее время, чтобы спорить или поправлять Адама.

— А вот когда я увидел Сашу сегодня, то понял, что сама Саша для меня была именно такой девушкой. Ничего особенного, просто секс. Я даже не предлагал ей жить вместе, хотя мы встречались почти целый год. Она всегда была закрытой для меня, какой-то отчужденной. Я думал, что она просто такой человек, но похоже… Дело не только в ней. А как только мы расстались, я без труда нашел себе сначала одну девушку, потом другую. Без чувств и обязательств. И получается, что для меня не проблема найти другую, для этих потребностей. И теперь мне понятно, что Алена была для тебя именно такой женщиной. Но как на счет Саши, отец? Она для тебя тоже всего лишь потребность? Просто Алена пыталась убедить меня именно в этом.

Отвечаю, прочистив горло:

— Она значит для меня куда больше.

— И когда ты понял, что она та самая, отец?

— Наверное, как только ее увидел. Не знаю, я не анализировал этого. Даже не допускал мысли о ней. И до последнего старался держаться, как можно дальше. Я думал, что у меня больше никогда ни с кем не будет так же, как было с твоей мамой. Но, когда я встретил Сашу, то… Я просто не мог продолжать жить дальше, как жил раньше… Я никогда не думал, что еще когда-нибудь кого-нибудь полюблю, Адам…

Я еще не признавался в любви даже Саше, но так уж вышло, что первым о своих чувствах я поведал именно своему сыну.

Адам снова отворачивается к окну.

— Так значит… Ты любишь ее так же, как маму?

— Иначе… Но да, наверное, как твою маму… Адам, послушай, для меня это ничего не меняет. Ты мой единственный сын. И так будет всегда, несмотря ни на что, помни об этом.

— Ты говорил мне об этом по телефону, когда я звонил тебе в Африку, — задумчиво отозвался сын.

— И это действительно так.

Адам поднимается с подоконника, а мне как никогда сильно снова хочется обнять его, но я вижу, что он еще не готов к этому. Словно читая мои мысли, сын произносит:

— Я пока не готов видеть вас вместе. Заезжать в гости, как будто ничего не было… Просто мне нужно было услышать это от тебя. Когда я увидел ее потерянную и плачущую, то понял, что желаю ей счастья. Несмотря ни на что. Просто… Мне нужно время, пап. Ладно?

Киваю.

— Я разберусь с делами и уеду ненадолго из Москвы. А потом посмотрим.

Он останавливается напротив и протягивает мне ладонь, но я вместо этого прижимаю его к себе и хлопаю по плечу.

— Ты мой единственный сын, Адам.

Сын вдруг отстраняется, отворачивается, и я вдруг слышу, как он неожиданно громко шмыгает носом.

— Другого отца у меня тоже не будет… Прости меня за то, что я сделал. Прости, что разозлился. Ты всегда прощал мне все, что бы я ни делал. Всегда был горой за меня. А я не простил тебе единственной ошибки.

Адам криво улыбается.

— Но и ты еще не настолько старый, пап.