Глава 41. Саша

Мне невероятно жарко и, еще не до конца проснувшись, первым делом отбрасываю в сторону одеяло, стягиваю с себя носки и штаны. И только коснувшись верхней одежды, с удивлением смотрю на незнакомый длинный батник.

Это не моя вещь, и воспоминания о вчерашнем вечере стремительно обрушиваются на мою голову. Это батник Ника, и я с улыбкой оборачиваюсь к нему.

Я не забыла о своем обещании, но Ник еще спит, так что я выбираюсь из постели первой и иду на кухню пить воду. Хотя по дороге заворачиваю в ванную и сначала чищу зубы. Я точно выспалась и еще очень голодна, ведь вчера осталась без ужина.

К стакану с водой я тянусь только, когда на плите уже скворчит яичница-болтунья с помидорами, которой я занялась раньше. Голод оказался сильнее. Кофе тоже на подходе.

И тогда же на мою талию ложатся его руки.

— Доброе утро, — жаркий шепот опаляет шею. — Тебе потрясающе идет мой батник. И твои голые ноги…

Вторая рука отпускает мою талию и медленно скользит по бедру вверх, очерчивает мышцы и выпирающую косточку.

— Голодный?

— По тебе — всегда.

Улыбаюсь. И понимаю, что счастлива. Такое новое и пронзительное чувство, от которого аж покалывает в носу.

— Я люблю тебя.

От неожиданности я роняю лопатку, которой перемешивала яйца на сковороде. Мы с Ником моментально отскакиваем в разные стороны. Завтрак угрожающе шипит и дымится, но мне больше нет до него никакого дела.

— Что ты сказал?

Ник с кривой улыбкой выключает огонь под сковородой и накрывает ее крышкой. Поднимает лопатку и кидает в раковину и только потом подходит ближе, снова замыкает меня в свои объятия и произносит, четко и глядя мне в глаза:

— Я люблю тебя, Александра. Всем своим черствым стареющим сердцем.

По блеску сапфировых глаз понимаю, что он издевается.

— Ты не старый, — неуверенно отзываюсь.

— Но черствый? С этим ты не споришь.

— Есть такое. Ты чувствуешь себя обязанным признаться в любви?

— Чего? — его глаза едва не вылазят из орбит.

— Ну, я призналась тебе первой, и ты теперь просто признаешь мне в ответ из вежливости?

Он откидывает голову и хохочет.

— Из вежливости? — повторяет он. — Господи, из вежливости я обычно говорю «Будь здорова», когда ты чихаешь, но уж точно не признаюсь в любви. Это правда, Саша. Я люблю тебя. И говорю это не из вежливости. Это так.

— То есть… Выходит, это правда?

— Самая настоящая.

Вчера домой меня привез Адам, а сегодня… Ник решился. Не могу не связывать вместе два этих события, а раз уж сегодняшнее утро мы начали с откровений, то произношу:

— Почему сегодня? Почему ты решился? Что… случилось вчера?

Ник не мрачнеет и не отводит взгляд. По-прежнему смотрит на меня честным открытым взглядом, целует в лоб и отвечает:

— Давай я накрою на стол и расскажу.

Пока мы едим болтунью, я узнаю, что «они поговорили». Адам сожалеет о содеянном, но ему нужно время, чтобы привыкнуть к тому, что теперь мы пара.

Мне, впрочем, тоже.

Я впервые слышу от Ника, что мы — пара.

Конечно, мы живем вместе, но я думала, что Одинцову так будет просто удобнее, что я всегда буду рядом, ведь он ужасно занятой. А получается… Мы вместе, потому что мы пара!

И он любит меня.

— Выходит… Ты теперь мой парень?

Ник давится яичницей и снова смеется, а после закрывает лицо руками.

— Невероятно, но да. Вот такой вот черствый и на двадцать лет тебя старше.

— Ты же знаешь, что возраст для меня ничего не значит.

— Не могу похвастаться тем же, но я пытаюсь следовать твоему примеру. Ты вчера тоже обещала рассказать, что случилось… Но я не хочу торопить тебя, Саш. Если ты не готова или тебе нужно еще время…

— Я готова, — прерываю его я. — Готова рассказать, что все эти дни я задерживалась, потому что посещала психолога. И она сказала, что я могу тебе все рассказать, когда буду готова. Так вот, еще вчера я поняла, что время пришло.

Ник замирает с вилкой в руке.

— Психолога?… Я думал, у тебя другой!

Настал мой черед смеяться. В мире нет никого такого же, как он. Неужели он этого не понимает?

Сегодня выходной и, кажется, Нику впервые никуда не надо спешить с утра. Мы берем кофе с собой и идем в гостиную. Я до сих пор не долюбливаю эту безликую, белую с золотом, огромную комнату. Она мне кажется слишком холодной, хотя наверняка представляет собой совершенный образец с точки зрения любого дизайнера.

Я перебираюсь на колени Одинцова и обнимаю его шею руками. Он пальцами расчесывает мои спутанные волосы. И я понимаю, что не хочу, чтобы он прекращал. Его прикосновения к моим волосам не вызывают отвращения.

— Так почему ты ходишь к психологу? — тихо спрашивает Ник, а после проводит по значительно отросшим темным корням. — Это как-то связано с тем, что ты красишь волосы?

— Да.

Я не могу смотреть на него, но не хочу в этот момент сидеть далеко от него. Поэтому шире раздвигаю ноги и прижимаюсь грудью к нему, а подбородком касаюсь его плеча. Смотрю на поворот, за ним тот самый туалет, в котором я пыталась натянуть обратно трусики, но не успела из-за нервов.

Кто бы мог подумать, что спустя почти два месяца для меня не будет никого ближе, чем тот разъяренный мужчина. Тогда еще отец моего парня.

— В детстве я была ярко-рыжей. Еще у меня были веснушки, особенно после лета. Я была… Очень заметной, хотя всегда старалась не выделяться. Особенно перешла в пятый класс.

— Что случилось в пятом классе?

— К нам перевели мальчика. Из другого лицея. Никто не знал, почему. Ну вернее, родители знали, а нам, детям, никто ничего не объяснял особенно. Но он нам сам рассказал, конечно. Он очень гордился своими поступками. Любыми.

Одинцов монотонно гладит мою спину, но всем телом я ощущаю, как напряглась каждая мышца в его теле.

— Я была заметной, как я тебе говорила. Не потому что старалась выделиться, а просто… Слишком яркий цвет волос. До того, как этот мальчик появился в нашем классе, никто не обращал особого внимания на меня. Ну рыжая и рыжая… А потом он сделал все, чтобы я оказывалась в центре внимания. Сначала это были шутки. Безобидные. Не на что было жаловаться. Но мы росли, и с каждым годом его внимание ко мне только увеличивалось. Это больше не были детские безобидные шуточки про «дедушку убил», «рыжий-конапатый» и так далее. Он к старшим классам уже обрел определенный авторитет среди мальчишек. И с гордостью рассказывал, как доводил до слез девчонку в другой школе, за что его и перевели сюда. И каждый день, каждый момент всячески отрывался на мне. Каждый учебный год. Издевательства становились все изощренней. У меня так и не было подруг, он старательно распускал обо мне отвратительные слухи, так что никто не хотел со мной дружить. Парней у меня, разумеется, тоже не было. Я жаловалась маме, но… Нужно знать мою маму. Она никогда мне не верила. И никогда ни во что не ставила. Такой уж она человек. И поэтому на все мои жалобы она говорила, что «я просто не хочу ходить в школу». И шутила, что мальчик просто влюбился в меня и «дергает за косички», таким образом. Что мужчины не умеют выражать внимание иначе. Выходило, что только через издевки. И что в целом такое поведение это нормально, и мне не на что жаловаться. Я должна быть рада, что в меня влюбился хоть кто-то. Издевательства продолжались все старшие классы. Он открыто говорил о том, что я везде рыжая, что он спит со мной и так далее. Меня все обходили стороной. А каждое внимание с его стороны заканчивалось моими истериками. Однажды он пообещал, что действительно переспит со мной, все равно никто больше на меня такую не позарится, а я ему еще спасибо скажу. Я так испугалась, что он действительно сделает это, что сбежала из дома. Меня нашли через двое суток, возле теплотрассы. Как меня ругали дома… Ты не можешь себе представить. Я тогда закрылась в ванне с ножницами и готова была к самому худшему. Но в итоге просто полностью отрезала волосы. А потом и побрилась. На лысо. Мама была в ужасе, когда увидела. А я ненавидела свои волосы. Если веснушки со временем перестали быть такими яркими, то волосы — нет. Она не разрешала мне перекраситься, не разрешала даже стричься. У меня были очень тяжелые, густые волосы. Каждое расчесывание — через слезы. Каждое мытье головы — боль. Он не отстал, конечно, когда я вернулась в школу. Если шуточки о моих рыжих волосах уже стали приедаться, то теперь, учитывая мою лысину… Я дала ему новый повод. Показала, что слишком слаба, чтобы дать отпор. Все стало только хуже. Кое-как я закончила школу, а после никогда не возвращалась в родной город. Переехала в Москву, поступила в университет. Но первым делом перекрасилась.

Я думала, что буду плакать.

Но свое я уже выплакала на сеансах. И теперь даже в тишине и по тому, как быстро и рвано бьется сердце Ника, я ощущаю себя в безопасности. Впервые наступает спокойствие. Я еще не приняла ситуацию, не отпустила ее и не готова простить обидчика. Но, впрочем, я и не должна прощать. Это мое право и мои эмоции.

— Черт… Впервые в жизни я хочу кого-то убить. Собственными руками, — цедит Ник. — Я думал, что не могу ненавидеть кого-то сильнее, чем Алену… А оказалось, могу. Как его зовут?

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что тебе не нужно ничего делать. Достаточно только продолжать делать то, что ты делаешь.

Он крепче обнял меня.

— Неужели этого достаточно?

— Более чем. Ты сделал из меня нормального человека, Ник. Твоя любовь, внимание ко мне собрали меня по осколкам. Я никогда и никому не рассказывала об этом в Москве. Даже Адаму. Он не знал, а я никак не пыталась исправить наши отношения. Всегда держала какую-то дистанцию, потому что просто не умела иначе. За девятнадцать лет меня почти никто не любил, Ник. Ты первый.

— Господи…

Он сжимает мое лицо обеими руками.

— Прости, что я был с тобой… Тогда. Так груб. Боже.

— Ты не знал.

— Я люблю тебя. И буду повторять это каждый день, если нужно. Дважды в день. Да хоть каждую минуту. Ты самое лучшее, что случалось со мной, Саша. Я не жил до встречи с тобой, ты особенная. Лучшая. Невероятная.

— Спасибо.

— Я люблю тебя.

— Ты говоришь это уже в третий раз за полчаса!

— Я слишком долго молчал об этом раньше.