Глава 25. Моцарт

Я прошёл центральную аллею дважды: вверх, потом вниз, и остановился на небольшом полукруглом балкончике, нависающим над водой.

После рассказа Антона виделась не спокойная река в рукотворных каменных берегах, а неприступные скалы, бушующий Терек, шум горного потока, брызги воды, летящие в лицо. Или море… Есть такая картина Айвазовского с Репиным о прощании Пушкина с морем: «Прощай, свободная стихия!..»

Что-то навеяло. Даже музыка не шла на ум, одно былое и думы. Думы, думы, думы…

— Ого! Я тебя и не признал, — встал рядом со мной Патефон. — На сватовство в трениках, на прогулку в костюме. Странный ты, Моцарт, — хмыкнул он.

Я заметил, как сильно сцепил зубы, только когда открыл рот, чтобы ему ответить: еле разлепил челюсть. Но головы так и не повернул, глядя на воду.

— Я слышал ты теперь лучший друг прокурора?

— Ну, раз твой лучший друг теперь Гандоша, мне пришлось искать новых.

— Быстро ты слился, — усмехнулся я.

— Нет, это ты, Серый, меня слил. Что-то уж больно размяк от признаний мальчишки. Хотя, откуда мне знать, что он там тебе наговорил, меня же теперь ни во что не посвящают.

— Боюсь, он наговорил мне то, что должен был сказать ты лет семнадцать назад, раз уж считал себя моим лучшим другом, — я подвинул к нему по каменному парапету фотографию, придерживая пальцем. — Кого-то здесь узнаёшь?

— Ну, этой фотке далеко не семнадцать, лет сорок, не меньше, — покрутил он снимок в руке. Шевеля губами, прочитал надпись на обороте. — Это что, подпись Марго?

— Подпись Марго. И признание довольно красноречивое. «… но для чего пережила тебя любовь моя?» Только призналась она кому?

Колян поднял глаза на меня, словно сличая с фотографией. Почесал затылок.

— Есть у меня, конечно, одно предположение.

— Предполагаю, очевидное. Не Луке.

— Ну, да, — пожал он плечами. — Но, клянусь, Серый, этого мужика я вижу первый раз.

— Ты хотел сказать: моего отца?

— Этого уж я не знаю отец он тебе или нет. Свечку не держал, — хохотнул он, но осёкся под моим тяжёлым взглядом. — Но вы очень похожи, базара ноль. Тебе бы мать расспросить подробнее. Только теперь уж чо.

— Да, теперь уж она давно на кладбище.

— Спроси Марго.

— Спасибо, капитан, — хмыкнул я.

— В смысле капитан? — тупил он.

— В смысле Капитан Очевидность. Спрошу. Наверное. И знаешь ещё о чём спрошу? — выдернул я из его рук снимок и убрал во внутренний карман. — Нравилось ей с тобой ебаться? Ты же её поёбывал, Колян, признайся. Ссался от страха, что Лука узнает, и всё равно присовывал его бабе.

Это была ложь. А ещё тема запретная, гнусная и очень обидная для Коляна. Он несколько раз пытался, намекал (нравилась ему Марго, очень, хоть и была старше), да только она всегда его отшивала. Гордость не позволила бы ему признаться, что ничего не вышло, а я знал, чем его достать. И достал.

— Знаешь, что! Тебя, мудак, это не касается! — психанул он и сделал шаг назад, словно собираясь уйти. — И вообще. Да пошёл ты! Вот что я тебе на это отвечу. Пошёл ты на хуй, Моцарт!

— Да я и так на хую, только ноги свесил. А ты чего это задёргался, словно тебе кол в задницу вставили? Ты не ссы, Лука не воскреснет, чтобы яйца тебе оторвать.

— Остряк доморощенный, — хмыкнул он. — Что, думаешь, самый умный? Думаешь, всё знаешь? — засунул он руки в карманы. — Да нихуя ты не знаешь, Моцарт. Ни хуя!

— Ты не забывайся, господин Ива̀нов. За базаром-то следи.

— Я слежу. Я за свой базар всегда отвечаю, Сергей бля Анатольевич. А вот ты нет, — он криво усмехнулся. — Потому что ни хуя не знаешь.

— И чего же я не знаю? Что это Марго стреляла в Луку? Или что Сагитов был знаком с ней, когда Лука с Давыдом ещё дружили, и это он подтёр за ней это дермецо? Так чисто, что до сих пор никто и не догадался, что это она.

— А знаешь почему она в него стреляла?

— Ну, давай, просвети меня, — хмыкнул я.

— Потому что это не Давыд расстрелял твою жену, ёбаный ты Моцарт. Не Давыд. А знаешь кто? — он выждал театральную паузу, глядя на меня с вызовом. И лицо мне его совсем не нравилось. Мурашки поползли по спине от догадки. И, кажется, пол жизни успело промелькнуть у меня перед глазами, когда Патефон довольно хмыкнул. — Лука. Твой ненаглядный Лука отдал приказ убить Катьку и вашего малыша.

Кровь застыла у меня в жилах.

— Да, да, — усмехнулся он, глядя на мою, думаю, сильно побледневшую рожу. — То-то же, Мо, — сплюнул он под ноги. — Сраный сукин сын заказал твою жену. И… та-дам! — показал он двумя пальцами жест, словно стреляет, а потом дунул на пальцы как ковбой. — Двух зайцев одним ударом. Подставил бывшего дружка и твоими руками очистил город от ёбаного Давыдовского бандюжатника, царство ему небесное, — это раз. И ты вернулся в горячие объятия Луки как по его всратому кодексу: без семьи, без детей, озлобленный, отчаявшийся, с руками по локоть в крови — лепи из тебя что хочешь. Два.

Я дёрнулся, чтобы заехать ему по роже. Но Патефон поднял ладони:

— Воу! Воу! Потише, Серёжа. Скажу тебе честно, я и сам узнал всего пару дней назад и до сих пор в ахуе. Когда догадался про фотоаппарат, а ты дал мне отставку. Но ты прав, Моцарт, с Марго у нас было. И вот как-то приехал я без приглашения уже после похорон Луки: ну сам понимаешь, как ёбарь имел право, — горько усмехнулся он. — И услышал её перепалку с кем-то. Возможно, как раз с Сагитовым. Но тогда я не придал этому значения. А сейчас, когда она мне всё рассказала, и всплыло в памяти это дерьмо. Только вот теперь думаю, может, — он показал на мою грудь, а вернее на карман, куда я спрятал фотографию, — она тогда ругалась не с Сагитовым, а с твоим грёбаным папашей? Кричала, плакала. «Мне плевать! Забери меня из этого ада! Я не хочу, не могу больше! Я тебя всю жизнь тебя жду!» — с чувством, с выражением повторил он.

— Моего отца тогда и в помине уже не было. Он сдох, когда я был маленький.

— Это твоя мать тебе так сказала? — он снова усмехнулся. — Так она тебе поди и про Деда Мороза рассказывала?

Удал был точным и болезненным.

Голова Коляна дёрнулась. Он отлетел к парапету, стукнулся спиной о бетон. Закряхтел. Согнулся пополам. Достал изо рта зубы и сплюнул кровь на асфальт.

— Сука! — вытер он рот и разогнулся.

Нет, это прозвучало как «фука» или «шука», так шепеляво и смешно, что я невольно заржал.

— Как ты сказал? Щука?

— Шаткнись, Мошарт, — он посмотрел на выбитые зубы, зажал в руке окровавленный мост, и только что не взвыл, резко постарев лет на сто.

Я достал из кармана фото, чтобы показать ему текст на обороте:

— Марго написала об этом своей рукой, идиот. Что мой отец мёртв.

— А кто шказал, што она напишала это, когда ты лодился? Видимо, он сдох намного позше. Но по клайней меле тепель я понимаю пошиму Малго пришила Луку — она же спашала тебя, шуку. Шпашала шына того, кого любила всю жизнь, даже пошле шмерти.

Я ржал до слёз, и никак не мог остановиться, пока он бережно тёр рукавом свои золотые зубы. Было и смешно, и горько, и погано. Я слышал всё, что он сказал. Я пропустил через сердце каждое слово. Но смешно всё же было больше.

— А ты, оказывается, не только идиот, но ещё и романтик, Коля, — вытер я слёзы. — Чёрта с два Марго что-то сделала бы ради кого-то, кроме себя. Ради меня тогда она должна была спасти Катьку. Ради того, кого всю жизнь любила — его не рождённого внука. Но она убила Луку, когда было уже слишком поздно. Когда это уже выглядело бессмысленным.

— Думаешь, ей приказали? Думаешь, кто-то хотел, чтобы остался ты, а не Лука?

— Думаю, мне плевать что и как там было.

— Ты не прав, Мо. Пижда бы тебе пришла, оштанься Лука жиф. Он бы и тебя пустил в расход, когда ты стал бы ему не нужен.

— Пизда мне сейчас, — достал я из кармана брюк пакетик и потряс у него перед носом детальками. — Женька отдала это Сагитову.

— Это ше… — скривился Колян, присматриваясь.

— Да. Наши секреты побывали в прокуратуре, — видя, как трудно ему говорить (зажав челюсть, Патефон скривился он боли), я продолжил сам. — Ирка микросхемы мне, конечно, вернула. Но она же не дура. Наверняка, сначала приказала всё проверить и перепроверить, а потом будущий прокурор города почётно вручила мне эту хрень назад, заменив в своей лаборатории на ту, что я принёс ей для протокола.

— Будущый прокурор?

— Ага, твой друг Мазаев вчера подал в отставку. Зря ты ему заливался соловьём.

Он замер, переваривая услышанное. А я, засунул руки в карманы, снова уставился на воду.

— Ты полгода работал над тем, штобы дефтёнка оказалась у тебя, — сказал он почти внятно после раздумий. — Ты загнул раком Госстройнадзор. Ты держал за яйца прокоратуру. Ты должен был дождаться декабрьских выборов в Думу, чтобы получить депутатскую неприкосновенность, прежде чем вытаскивать тузы из рукава, — всё громче звучал его голос с каждой фразой, а потом он почти заорал. — Ради этого всё затевалось! А ты?.. Всё похерил?! И скинул карты сейчас? Зачем?!

— Ты совсем как моя прокураторша, — я тяжело вздохнул и передразнил Ирину Борисовну: — Ты же мог скормить ему через свою девчонку что угодно!

— А разве не за этим она была тебе нужна? — он посмотрел на меня так пристально, что, кажется, заглянул в самую душу. — Вот только не говори, што ты на неё…

… запал? Мысленно продолжил я.

— Што она тебе…

… нравится?

— Нет, Мо! Ты не можешь!

Поздно.

— Щёрт! — выругался Патефон. — Поздно! — повторил за мной эхом. — Ты втюрился, Моцарт! Сраное дерьмо! — он в сердцах швырнул свои зубы в реку. — Она сдала тебя прокуратуре с потрохами. Она похерила всё, на чём стояла твоя империя. Тебя же посадят, кретин! — глотал он букву «р». — А ты! Нашёл время! Влюбился в ёбаную малолетку!

— Я сейчас выбью остатки твоих сраных зубов! — рявкнул я. — Если ты не заткнёшься! И если ещё хоть раз вякнешь в её сторону!

— И фто? — встал он так близко, готовый толкнуть меня плечом в плечо, что сейчас это уже без шуток походило на вызов.

— Ничего. Ты предал меня, сука.

— Нет, это ты. Предал всех. И слил в парашу всё, над чем столько работал.

— Что всё?! — заорал я, оттолкнув его. — Да нахуй оно мне это всё?! Стать законником? Ёбаным депутатом? И дальше что?! Ради чего всё это?

— А сейчас это ради чего? Ради свеженькой течной сучки?

Я сжал кулаки. Но он резко выдохнул и сделал шаг назад.

— Нет, Моцарт! — покачал он головой. — Нет. С меня хватит. Один раз я тебя грудью уже прикрыл. Второго раза не будет. Счастливо оставаться! Писать не надо.

Перейдя набережную, он пошёл вверх по аллее парка.

Аллее, по которой сегодня словно ушли все, кого я любил.

Все, кому доверял. Кому верил, как себе. Кем дорожил.

Но как никогда Патефон был прав: всё пошло по пизде. Вокруг меня что-то происходило. Но я мог только догадываться — что. И видеть, как сгущаются тучи вокруг меня и одной славной, смелой, умной и доброй девочки, за которую я готов убить.

Но дело лаже не в ней.

Просто я как-никогда понимал, чем закончится эта история: убьют меня.

Всё стало бессмысленно.

Всё, кроме одного, раз уж пока я жив… Я влюбился?

Сраное дерьмо! Как же не вовремя!

— Я. Влюбился.

Я сказал это вслух и дико заржал.

— Ты знаешь, да?

Элька скользила пальцами по коже моей головы, скорее раздирая её ногтями, чем массируя. Я лежал ничком на её кровати, она сидела сверху, мне в рёбра давил пульт от телевизора, но я так устал, пережив, а потом пересказав, что за сегодня произошло — у меня не было сил ни убрать пульт, ни согнать эту засранку, что намеренно делала мне больно, потому что я отказался раздеваться: так и лежал в брюках и рубашке, только пиджак снял.

— Что именно? — переспросила она, вцепившись острыми коготками в плечи.

— Всё, — скривился я. Вот зараза!

— Если ты о Марго и своём отце, то я узнала от тебя. Только что. В твоей памяти о нём нет ничего. И в моих видениях — ни картинок, ни воспоминаний. Ни одной зацепки. Я понятия не имею кто он, кроме того, что ваше сходство очевидно. И что у тебя точно был отец, раз ты появился на свет. А эта фотография, — я слышал, что она повернулась к лежащему на покрывале снимку, — след от неё ведёт совсем не в твоё прошлое, а туда, где тебя ещё не было, поэтому и оно мне недоступно. Или мне нужен проводник.

— Например?

— Тебе не понравится.

— Марго? Женька?

— С Марго будет полезнее просто поговорить. А Женька… — она вдруг засмеялась. — Это так глупо. Но с того дня, как в твоей жизни появилась эта девочка, я постоянно ошибаюсь.

— Как тогда, когда я познакомился с Катей? — горько усмехнулся я. Она предсказывала нам, как минимум, будущее, что так и не наступило.

— Нет. Тогда я ошибалась намерено.

— Ревновала? — как смог вывернул я голову, чтобы посмотреть на неё.

— Нет. Знала, что останусь крайней. Гонцов, принёсших плохую весть — казнят. Боялась омрачать ваше счастье, зная, что оно будет недолгим. А другого пути не было, Серёж, — ты должен был это пережить.

— Врушка, — уронил я голову.

— Тогда ты бы меня не понял и не поверил, скажи я тебе что будет дальше, что ждёт тебя впереди, очень далеко впереди.

— Ты уверена, что поверю сейчас?

— Сейчас всё совсем иначе, — уверенно покачала она головой.

Чёрт, её костлявая задница от любого движения так впивалась в мою поясницу, что я невольно думал о том, чтобы развернуться и сбросить её. А напряжение снять самым простым и естественным образом, какой я знал, а не этой её экзекуцией.

— Хочешь напиться? — тут же отреагировала моя провидица.

— Ты же вроде не умеешь читать мысли? — спросил я с недоверием.

— Я и не умею. Но ты сглотнул, а на меня ты никогда не облизываешься. Ко мне тебя тянет чистая физиология, которая сейчас спит.

— Ты снова ошиблась. Когда физиология засыпает, просыпается воображение. А оно у меня богатое, — усмехнулся я, соврав из вредности: пусть не мнит о себе будто бы всё знает.

Она не осталась в долгу — скрутила меня буквально в бараний рог, вывернув руку.

Взвыть от боли мне не позволила только гордость.

— Я ошибаюсь в твоей будущей жене потому, что по привычке всё время жду зла. Я ей сказала: то, что ты увидела — угрожает Моцарту. Злость, зависть, месть, обида, даже твоё собственное чувство вины — это может быть что угодно. Мне и в голову не пришло, что она тянет другое — то, что испытывает сама.

— И что же?

— Емельянов, — Элька встала коленками чуть ниже копчика. Я сцепил зубы. Пиздец, как же больно. — Марго любила твоего отца. Её выстрел защитил тебя от Луки. Ты сам мне всё это только что рассказал. Именно образ Марго твоя Женька и притянула. Что же это может быть? Сам догадаешься или подсказать? — спросила она с издёвкой.

— А-а-а! — всё же вырвалось у меня, когда между лопаток что-то хрустнуло и по телу, наконец, разлилась блаженная слабость.

— Я же говорила: будет лучше, чем оргазм, — наконец спрыгнула Элька с моей спины, словно не заметив, что я не ответил.

И вместе с этой, словно освобождённой энергией, мозг буквально вскипел, увязывая логические концы, что я никак не мог срастить. Чёрт, ну конечно!

Резко сел, потом встал. Торопясь, начал натягивать одновременно пиджак и туфли.

Элька перегородила дверь.

— Я с тобой.

— Ты же понятия не имеешь куда я еду, — прищурился я. — Будешь странно выглядеть третьей в постели со мной и моей невестой.

Она скептически скривилась и подняла руку со снимком:

— Ты фотографию забыл. И я еду с тобой. Ты выебешься в дороге один, путь не близкий. А я всё же умею водить.

В чём она точно была права — так это в том, что путь был не близкий.

В той дыре, куда мы свернули с трассы, не то, что навигатор, сотовая связь ловила с трудом. Пёрли по СКП, как говорили в одном известном фильме: смотри, куда прёшь. Да мои парни, что здесь уже были, к счастью, умели объяснять.

Приехали даже засветло. Хотя на обшарпанные трёхэтажки, возвышающиеся посреди частного сектора небольшого городка вдали от центральных дорог, лучше было бы смотреть в темноте, до того всё было захезанное.

Можно сказать, я почти получил ответы на свои вопросы, когда женщина, что открыла нам дверь, посмотрела на меня и… уронила вазу.

Та ударилась о порог и разлетелась на осколки по всей лестничной клетке, оставив лужу воды и острый запах бархатцев. Он ударил в нос знакомым и забытым: детством, беззаботностью, концом лета. Я с таким упоением его вдыхал, помогая собирать осколки, что даже подумал сказать своему садовнику высадить бархатцы на крыше.

— Простите, — суетилась женщина. Зажав в руке осколки, она пригласила нас за собой в квартиру. — Не знаю, что на меня нашло. Вы же Моцарт, да? Просто по фотографиям я представляла вас немного иначе, а вы…

— … совсем не похож на австрийского композитора? — улыбнулся я, пытаясь разрядить обстановку. — Просто парик с буклями дома забыл. Сергей, — представился я.

Тут матери Антона срочно потребовалось присесть. Вымучено улыбнувшись, она опустилась на краешек стула, поправ все законы гостеприимства, продолжая сжимать в руках битое стекло и смотреть на меня как на призрака.

— Может, воды? — спросила Элька.

Та отрицательно покачала головой, не сводя с меня глаз.

— Я всё же принесу, — исчезла та где-то в глубине квартиры, отобрав у хозяйки осколки вазы. А вернулась со стаканом воды, большим пивным бокалом, куда поставила выживший букет и оранжевым цветком за ухом.

Мы за это время успели закончить знакомство. И выглядело это так:

— Алла.

— Я знаю.

Да, имя матери Антона я знал, но не знал, что добавить к сказанному, потому что, притулив задницу к скрипучему стулу, мучительно думал: а не ошибся ли я? Может, всё же я согрешил с ней в далёкой юности, раз такое неизгладимое впечатление произвёл своим появлением? И тщетно пытался её узнать. А она… Да кто же знает, о чём думала она!

— А вы знаете, что в Мексике бархатцы считаются цветами мёртвых? — беззаботно поставила Элька на стол букет и протянула женщине стакан воды. И пока та жадно пила, поясняла: — И символом празднования Дня мёртвых. Считается, что в этот день души возвращаются на землю, и бархатцы привлекают их своей яркой окраской и запахом, показывая дорогу к дому и заставляя чувствовать себя счастливыми.

— Моя подруга, Целестина, — представил я, когда Алла отставила стакан.

— Но в Мексике жарко, там бархатцы цветут и в ноябре, когда празднуют День Мёртвых, — Элька обошла круглый стол, положив руки по очереди на спинку каждого стула, что стояли вокруг него, и потом только села, выбрав один, явно неслучайно.

— А у нас в ноябре уже лежит снег, — улыбнулась Алла, не обратив внимание на её странное поведение. — Простите, что-то я так растерялась. Вы, наверное, на счёт Антона?

— И да, и нет, — вздохнул я, ожидая очередной приступ «растерянности», и положил перед ней фотографию.

Она смотрела не больше пары секунд, а потом зажала рукой рот. Нет, не расплакалась, но словно сжалась в комок и всё качала и качала головой.

Мы терпеливо ждали, что она скажет.

— Так и знала, что ни с какого она ни с фонда, — наконец, выдохнула женщина и отвернулась, поставив локти на стол. — Марго его жена, да?

— Чья? Отца Антона? Он есть на этом снимке? — не желая играть в прятки с судьбой, уточнил я. Всё же на фотографии были и Лука, и Давыд, и Ильдар Сагитов. И, конечно, парень в белой рубашке, подозрительно похожий на меня, на которого Марго смотрит такими влюблёнными глазами, что можно и не гадать, кого имела в виду Алла.

Если бы всё было так просто…

Ну, давай, давай, Алла, соври!

Мысленно уговаривал я мать Антона ткнуть пальцем в Давыда.

Хоть у неё всё было написано на лице, это же не значит, что я должен уметь читать. Но если соврёт, значит, ей не велено говорить правду, которую она уже невольно выдала своей реакцией. И всё останется как есть.

Давай, Алла! Это шанс всё исправить. Тычь правильно. Оправдай мои надежды.

В Сагитова — я не поверю. В Луку нельзя — Антон уже выяснил, что не Лукьянов его отец. Да и Марго призналась. Эта карта бита. А мой отец… к тому времени как на свет появился Антон, он уже лет двадцать как был мёртв. По моим данным.

Если ты соврёшь, он так и останется мёртв.

Я больше ничего не буду спрашивать, клянусь. Никуда не полезу. И ничего не буду выяснять.

Соври, что Давыд — отец Антона. И я поверю.

Это всё так красиво объяснит!

Твой страх, когда ты увидела меня в дверях, ведь это я пристрелил уёбка. Для всех он убил мою жену и ребёнка, а значит мог спрятать в этой дыре свою женщину с ублюдком, чтобы я не пришёл за ними. Мог бы. С большой-большой буквы «бы». Но я бы поверил. Потому что он был гад, каких поискать — Антон правильно его описал. О нём не стоило плакать и даже вспоминать — тоже справедливо. И даже остальное: «Он говорил, что любит маму, хоть и приезжал нечасто. Но, когда она написала ему, что беременна, ответил, чтобы она от меня избавилась, дети ему не нужны. И больше его не видела», — легло бы в ёлочку. Всё это могла быть просто красивая байка, придуманная матерью для сына. Для сына Давыда.

Сорви и я просто уеду и выкинуть весь этот хлам из головы.

Ведь это объяснило бы мне в том числе и зачем ты сюда переехала. А согласно моих данных — ты переехала. Бросив любимую работу. Из города — в глушь. Из шикарных родительских апартаментов — в бабушкину старую квартирку. Зачем? Да, знаю — ухаживать за старушкой. Тереть крашеные полы. Беречь круглый стол, покрытый поверх скатерти жаккардовым напероном. Хранить скрипучие стулья, на которых мы сейчас сидели.

Соври, Алла! Я сделаю вид, что проглотил. И я тебе даже не расскажу, что будь Давыд на самом деле отцом Антона, всё было бы по-другому. Ты сама спряталась бы от него здесь, потому что Давыдов бы тебя изнасиловал — вот как ты вероятнее всего забеременела бы. И насиловал бы, пока не сбежала. Были такие на моей памяти, особенно одна, над которой он измывался так долго, что она едва осталась жива. Поэтому факт, что не Давыд отдал приказ убить мою жену, ничего не меняет — он был конченым уродом. Правда, теперь этот факт объяснял мне почему мою жену как раз не тронули. Нет, не из-за страха, что с ним я сделал бы всё то же самое, как я думал тогда: это пострашнее, чем просто захлебнуться свинцом, а как раз потому, что это был не он — тот, кто отдал приказ. Давыд бы не погнушался, развлёкся напоследок. А потом её бы притащили и пристрелили у меня на глазах.

А ещё, если ты покажешь на Давыда, я пойму зачем присматривала за Антоном Марго: сын Давыда мог расти с больной мыслью отомстить за отца. Отомстить мне. Тут без вариантов. Я намеренно ошибусь и так подумаю, ты только соври.

Соври, глядя мне в глаза. Прах прошлого и дальше будет медленно тлеть нетронутым. Я не буду его ворошить. Я не подниму свою бригаду по команде «В ружьё!», не буду рыть носом землю пока не найду ответы на свои вопросы, и вся эта пыль скоро осядет и забудется.

У меня полно других забот, поверь, Алла! Пусть Антон будет сыном Давыда. И разойдёмся!

Я покосился на Эльку. Но чёртова провидица сидел как воды в рот набрав.

— Алла, кого вы имели в виду? — повторил я.

Она посмотрела на меня внимательно, а потом ткнула пальцем, отвечая на мой вопрос:

— Его!

Блядь! Я выдохнул обречённо. Ну зачем? Ёбаное дерьмо!

Её палец упирался в грудь парня в белой рубашке.

Мать его, грёбаное дерьмо!

— Насколько я знаю, его женой была моя мать, а не Марго, — вздохнул я. — Но к тому времени как вы могли бы познакомиться… — я даже не знал, как это сказать. — Отец давно умер.

Мать Антона моргнула, потом ещё раз. Может, думала, что я исчезну. Но я не исчез.

— Значит, я не ошиблась? Сергей ваш отец?

— Его звали Сергей? — пришла моя очередь пучить глазищи.

Напрасно я надеялся засунуть голову в песок. Вместо этого я словно шагнул в жидкий цемент. Всё к херам шло по худшему сценарию.

Но пока я понял только почему у женщины чуть не случился сердечный приступ, когда я появился, а потом представился. Для неё я точно стал призраком: меня тоже зовут Сергей и я, к несчастью, явно похож на отца.

Дерьмо. Как же я этого не хотел. Но не могу сказать, что не ожидал.

В этой истории было столько параллелей, что как ни отмахивался, я устал их проводить. Например, и Марго, и моей жене выстрелили в живот. При совершенно разных обстоятельствах, по абсолютно разным причинам, с разницей в двадцать лет, но я не мог это сбросить со счетов. Ещё моя мать и Алла сказали своим сыновьям, что их отец гад, дали им отчества дедов и никогда ничего не рассказывали, кроме того, что его уже нет в живых: убит в бандитской перестрелке в нашем младенчестве. Эта история тоже повторилась дважды. С разницей в двадцать лет.

И то, что Антон мой брат по отцу — не хотело укладываться у меня в голове.

Но ещё меньше мне хотелось думать, что отцу было уже за сорок, а Алле на двадцать лет меньше, когда они встретились — совсем как мне и Женьке. И это…

Блядь! Это наследственное?

— У вас что-нибудь осталось? — спросил я. — Письма, фотографии, дневники? Антон говорил, что вы переписывались с его отцом. А ещё, что он был, мягко говоря, плохим человеком, и его убили в бандитской разборке.

— Всё так, — усмехнулась она. — Хорошим назвать того, кто бросил беременную девушку, я не могу. Я бы и не знала, что его убили, если бы не приехали какие-то люди сообщить печальные новости и забрать все его вещи, — тяжело вздохнула она. — Ничего не осталось, одни воспоминания. Но всё, что я рассказала сыну, правда: он пропал, когда узнал, что я беременна и просил меня от ребёнка избавиться. Я испугалась, что у меня заберут сына, если узнают, что он его, поэтому всё бросила и сбежала. Не говорила я Антону только одного: я безумно его любила. А Сергей… думаю, он всю жизнь любил вашу мать.

Я горько усмехнулся.

— Только это не помешало ему поступить с ней точно так же — бросить. В день моего рождения мать видела его последний раз. А потом, с её слов, тоже приехали люди с плохим известием и всё забрали — его вещи, фотографии, письма. Всё. И даже имя его приказали забыть, так и предупредили: иначе им придётся вернуться и забрать меня. Я тоже не знал о своём отце ничего. Да и не хотел знать, — мотнул я головой.

Я и сейчас не хотел. И меньше всего мечтал, что когда-нибудь мне придётся ковыряться во всём этом дерьме. Я не искал встреч с прошлыми. Мне были не интересны его секреты, грёбаные скелеты в шкафу и чёртовы загадки. До поры до времени. Но проклятое прошлое само меня нашло.

— А ваша мама? — спросила Алла, смущённо зажав в руках пустой стакан.

— Мама умерла много лет назад. Рак мозга. Какая-то агрессивная форма. Сгорела буквально за пару месяцев.

Я осторожно вздохнул. Да простит меня бог, если он есть, но я порой думал: хорошо, что ей было отмеряно так мало и не пришлось пережить тот ад, через который пришлось пройти мне. Будь она жива, и я бы не смог.

— Мне жаль, — виновато пожала плечами Алла.

Я отмахнулся.

— Что уже теперь. Мама умерла.

— Как вы думаете, — робко спросила она, — а ваш отец? На самом деле он жив?

— Честно? — я развёл руками и вздохнул: в её голосе было больше надежды, чем опасений. — Понятия не имею. Знать не хочу. И вам не советую. Сомневаюсь, что Антону он теперь нужен. Как и вам, и мне.

Элька громко усмехнулась. Сейчас я её тихо ненавидел уже за то, что, словно отвечая на вопрос, она достала из-за уха, покрутила в руках головку бархатца, внимательно изучая её своим всевидящим глазом, и бросила на стол, будто этот цветок мёртвых ей больше не нужен.

А потом вдруг закрыла лицо руками и засмеялась.

Обескураженная её смехом, Алла не знала, что сказать. А я разозлился.

— Не обращайте внимания, она немного не в себе, — пояснил я и выразительно кашлянул.

— Простите, — убрала Элька руки. Резко встала. — Нам пора. Спасибо, Алла! Извините за беспокойство.

Она вышла, не оглянувшись и не попрощавшись.

— Вот только не говори… — начал было я в машине, но закончить фразу о том, что её плохо воспитали, не успел.

— Ты прав, Серёж, это — дерьмо. Но ты уже в него влез.

— Нет, блядь, — выдохнул я. — Я, похоже, в нём родился.

— Можно сказать и так. И да, он гад, — улыбнулась Элька чему-то, что видела своим внутренним взором она одна. — А ещё он красив как сатана. В отличие от тебя. Видать, первый блин комом. И он умело этим пользовался.

— Значит, бабник? — нахмурился я, пропуская мимо ушей её колкости.

— Нет, детей у него только двое, — она безошибочно поняла о чём я подумал. — Сыновей лейтенанта Шмидта по всему миру искать не придётся. Только ты и Антон.

Грёбаное дерьмо! Я и Антон. Ну, спасибо, успокоила! И что мне теперь делать с этой информацией?

— А смех этот твой к чему? — выговаривал я, пристёгиваясь.

— Прости, не сдержалась. У него с матерью Антона разница в возрасте даже больше, чем у тебя с Женькой. Но его это вообще не напрягало.

— Меня тоже не напрягает, — рыкнул я. И замер: что-то не так. Что-то… Блядь! Она же врёт! Отвлекает меня Женькой, злостью, эмоциями. И врёт. Опять врёт. А это плохой знак. Очень плохой. Но вида не подал. Посмотрел на неё исподлобья. — И всё же уходить так было невежливо. Я хотел послушать хотя бы историю как они познакомились.

— Я тебе и так расскажу, — фыркнула она. — В Британском музее. В Лондоне. У фотографии Агаты Кристи на раскопках в Уре, одном из древних шумерских городов. Поспорили кто из двух мужчин её второй муж. И твой отец выиграл. Археолог Макс Маллован был моложе Агаты на пятнадцать лет.

— Серьёзно? — хмыкнул я, заводя машину.

Элька равнодушно пожала плечами, и, чёрт побери, это могло означать что угодно. От «да, он козёл, но прекрасно образованный» ещё и добавить «в отличие от тебя», до «я тут ни при чём: говорю, что есть».

— Как тебе кстати такая разница в возрасте?

— Эля, — я покачал головой. Дался ей этот возраст! Сколько можно по больному-то? — Что дальше?

— А дальше… Красивый был роман. Она проходила стажировку в Бирмингемском университете. Он работал на Бонхамс. Потом они вместе вернулись, твой отец обещал жениться. Но в итоге поматросил девчонку и бросил. Даже не так: использовал и слинял. Ничего полезного из её рассказа ты бы не узнал. Одни бабские сопли, да ещё сильно приукрашенные, — покачала Элька головой, давая понять, что взгляды Аллы и моего отца на их отношения, скорее всего, сильно отличаются. Она посмотрела на меня внимательно.

До чего же я не любил, когда она так на меня смотрит.

— Что? Да что опять, Эль?

— Надеюсь, ты понимаешь, где ваши интересы пересекутся?

— А должен? — хмыкнул я.

Скажем так: примерно. До меня частично дошло, когда она сказала про музей. Но Бирмингемский университет? Бонхамс? Серьёзно? Аукционный дом, что помимо живописи торгует винами, коврами, музыкальными инструментами и даже машинами? Нет, всё понятно, к чему она клонит, ведь Элька одна была в курсе того, чего не знал никто: почему Женька. Но что конкретно?

Господи, какой длинный день! А я уже так соскучился по своей бандитке!

— Кстати, что это были за манипуляции со стульями? — я вздохнул. Впереди ещё такая долгая дорога. — Неужели ты выбирала тот, на котором сидел мой папаша? Он же в этой квартире никогда не был. Они переехали после его смерти.

А переехали они, потому что… И почему мне до сих пор не нравился ответ на этот вопрос? С того дня как у меня в руках побывало досье на Антона я спрашивал себя об этом, и уже тогда было стойкое ощущение, что его мать сбежала. Не зря ведь фамилию поменяла. Но, даже получив ответ, я сомневался до сих пор.

— И да, и нет. Я выбирала стул, от которого шла информация, — скептически скривилась Элька, давая понять, чтобы я не умничал. — И прости за мои манеры, но мы ушли потому, что сейчас тебя очень ждут дома. Так что жми на газ, Емельянов, и не отвлекайся.

— Дома? — я на ходу полез в карман. — О, чёрт!

Телефон сел и отключился.

— Да, да, — кивнула она.

И я мог бы её пытать, но она не сказала бы больше — именно так было написано на её лице. Поэтому я сосредоточенно всматривался в свет фар и молчал всю дорогу.

Я сомневался, что она не узнает, но пока Элька явно была не в курсе, что, уходя, я задал Алле всего один вопрос:

— Зачем?

Она удивлённо захлопала ресницами.

— Зачем что?

— Вам же велели ответить, что отец Антона — Дмитрий Давыдов. Зачем вы сказали правду, Алла?

— Мужчины, — усмехнулась она. — Вы всё время играете в какие-то свои игры. А я просто мать. И любой ценой буду делать то, что лучше моему ребёнку. Любой ценой. Скажите, моему мальчику лучше быть на вашей стороне, или на вашей мушке, Сергей? Быть вашим братом, хоть это и неожиданно, или сыном вашего врага и убийцы?

— Я тоже убийца, — смотрел я на неё в упор.

— Я знаю, — ответила она таким же прямым и честным взглядом. — И я очень надеюсь, что, если на кону будет жизнь Антона, ваша рука не дрогнет. А ещё я искренне верю, что, как и он ради вас, так и вы ради него сделаете всё, даже невозможное. Мне плевать, что просили меня вам сказать. Антон в вас верит. Всегда верил. Так и вы поверьте в него.

У меня была вся ночь, чтобы об этом подумать. А ещё о том, чего недоговорила Целестина. Если бы не севший телефон, я бы уже начал отдавать распоряжения. Но он сел, и пока я сводил концы этой головоломки в уме. И не могу сказать, что успешно.

Мы подъехали к окраинам города к утру.

Небо едва начало сереть, когда Элька выгнала меня из-за руля.

— Мне проще доехать самой, чем объяснить, — прокомментировала она своё странное поведение.

И не просто холодок, ледяной пот потёк у меня по спине, когда она остановилась возле круглосуточной ветеринарной клиники и кивком отправила меня на выход.

— Зря вы не остались на ужин. У Марго, — сказала она в открытое окно.

— Что? — развернулся я вслед отъезжающей машине. Ужин? Какой нахер ужин! — Э, ты куда? А машина?

— Твой водитель заберёт! — крикнула она и вдруг резко затормозила и высунулась. — И, кстати, Моцарт, не приезжай больше без звонка!

Что? Я отвлёкся, потому что до меня дошло… Блядь! Ну, конечно!

Я ошарашено смотрел ей вслед. Чёртова Целестина! Я только что понял, что она имела в виду, когда сказала про ужин. А ведь мог бы и сам догадаться! А где ещё ему быть, если он жив?

Но сейчас мне некогда было думать об отце. Как и ближайшие сто лет.

Сейчас я торопился в ветеринарную клинику.