Глава 26. Евгения

— Женя?

Его голос в пустом вестибюле прозвучал как раскат грома.

— Сергей! — я сорвала с себя тонкий флисовый плед, что принёс из машины Антон, чтобы меня укрыть, и подскочила с диванчика, где мы сидели.

— Что с Перси?

На Моцарта страшно было смотреть. Наверное, на меня тоже. Заплаканная, опухшая, виноватая, я не знала, что сказать.

— Он под капельницей, — едва выговорила я, и слёзы хлынули с новой силой. — Ему сделали промывание. Врач сказал теперь надо ждать, больше они ничего сделать не могут.

— Чего ждать? — смотрел он на меня страшными глазами. — Что случилось?

— Он объелся тортами, — ответил Антон.

— Какими тортами? Я ничего не понимаю, — смотрел Моцарт то на меня, то на Антона.

— Их привезли, чтобы мы выбрали какой заказать на свадьбу. Семь штук. Разных. Из кондитерской, — я сглотнула, так трудно мне было говорить. — И мы съели по кусочку, а остальные остались на столе. В столовой.

— Ясно, — он выдохнул. Стиснул зубы. Сокрушённо качнул головой.

— Да, да, я помню ты предупреждал, что он сладкоежка, — бежала я за Сергеем, потому что он куда-то шёл. Я понятия не имела куда. Я не понимала зачем. Я вообще ничего не соображала, просто шла за ним и всё.

— Где он? Где Перс? Где врач? — наконец остановился Моцарт.

— Там, — показала я в противоположную сторону. — Нам сказали сидеть в коридоре, — снова топталась я рядом, со стойким ощущением, что путаюсь у него под ногами. — Сказали, в кабинете сидеть нельзя и выставили.

— Ну пусть попробуют выставить меня, — рывком открыл он дверь.

У меня сердце зашлось от вида Перси, лежащего на столе. Такого несчастного. Такого беззащитного. Такого одинокого. С бинтами на лапках, проводами капельниц и закрытыми глазками.

— Эй, ты как, дружище? — погладил его Сергей по голове, но тот даже не шелохнулся.

Господи, как же мне хотелось, чтобы это я лежала сейчас там, а не бедная собака. Пусть бы лучше я умирала. Пусть даже умерла. Я. Только не этот безобидный добрый весёлый пёс. Я.

Разрывая мне сердце, дежурный ветеринар, что поднялся из-за стола, на взгляд Сергея неутешительно покачал головой и не сказал ни слова. Тот кивнул. Выдохнул, опустив голову. И вдруг сгрёб меня в охапку и прижал к себе.

— Ты ни в чём не виновата. Слышишь, не виновата, — гладил он меня по спине, пока я рыдала.

Нет, виновата. Я должна была убрать эти чёртовы торты в холодильник. Или выкинуть, чтобы и духа их не осталось. Я вообще не должна была их приносить. И кинуться раньше, что Перси нигде не слышно и не видно. А я пошла его искать, только когда уже легла спать, а он так и не прибежал. И нашла его всего облёванного, в судорогах. Потом звонила всем подряд. Долго. Слишком долго. Никто не брал трубку. И никто не знал, что делать. Все ветеринарки уже были закрыты, когда первым приехал Антон.

Господи, нет!

— Прости меня. Прости, пожалуйста, — рыдала я у Моцарта на груди. — Мне даже и в голову не пришло, что он может забраться на стол. Он же такой маленький, у него такие короткие лапки. Он на кровать запрыгивает с трудом. И мы весь день сидели в библиотеке…

— У нас есть библиотека? — удивился Моцарт, а потом понимающе кивнул на мои сбивчивые объяснения: — Понял. Теперь есть.

И я всё говорила и говорила. Плакала и плакала.

А Сергей только крепче прижимал меня к себе. Баюкал как маленькую. И молчал.

Перс, не умирай! Не умирай, малыш! Ты так нам нужен. Он меня не простит. Никогда не простит. Я сама себя никогда не прощу. Перс, пожалуйста!

Не знаю сколько мы просидели у хромированного хирургического стола, где на пелёнках лежал бедный корги. Я не видела, как взошло солнце. Когда сменился врач. Как убрали капельницу. Я чувствовала только тёплый мех под рукой. И как рыжая с белым воротничком собачья грудь вздымалась всё реже и всё слабее.

— Жень, — пальцы нежно коснулись моей щеки.

Я резко открыла глаза. Сергей. Господи, я и не заметила, как, лёжа на руке, уснула.

— Перси! — подскочила, увидев пустой стол.

Моцарт покачал головой. И Антон, что стоял рядом с красными от слёз глазами, повторил этот безжалостный жест. Что? Что это значит?

— Поехали домой, — протянул мне руку Моцарт, привлекая к себе. В другой руке он держал пустой ошейник.

Всё, что я могла сейчас — не упасть, чтобы не стать ему ещё большей обузой.

Надо просто переставлять ноги, уговаривала я себя.

Просто переставлять. По одной за раз.

Надо просто идти. Как-нибудь. Куда-нибудь.

А не висеть на шее у Моцарта камнем.

Но он не двигался с места и вдруг сказал:

— Всё будет хорошо, Жень… С ним всё будет хорошо.

— С ним… — я дёрнулась, чтобы отстраниться, но он прижал меня к себе крепче, заставив выглянуть за плечо.

Господи! Я не верила своим глазам: на руках у Жанны сидело рыжее сокровище, дороже которого для меня сейчас не было никого на свете. Перси радостно тявкнул, увидев меня.

А я вцепилась в Моцарта и зарыдала.

Я плакала, когда Жанна, ветеринар, что в замке у Марго принимала роды Моны, объясняла, что нужно несколько дней подержать Перси на строгой диете. Ей первой позвонил Антон, но она смогла приехать только к утру.

Плакала в машине, обильно смачивая слезами собачью шесть. Оказалось, Перси усыпили на время, чтобы сделать все нужные процедуры. Но у меня никогда не было собаки, я в этом ничего не понимала. Главное, что его спасли.

Я плакала в лифте. Прижимая его к себе.

Плакала, когда пошла в ванную, чтобы смыть с себя эту ужасную ночь.

И сквозь пелену слёз ещё видела… тюбик с зубной пастой… кран… шампунь…

Какое-то время сознание выхватывало из тёмной пелены перед глазами какие-то предметы. Но потом всё словно пропало.

Я очнулась, сидя на полу в душе, обнимая колени.

Очнулась, потому что перестала литься вода.

— Я себе не прощу, если ты обваришься или простынешь, — подняли меня сильные руки Моцарта.

И я даже не охнула, что голая, когда он закутал меня в халат. Отнёс на кровать. Укрыл одеялом. И лёг рядом.

Меня трясло. Нервно. А может, вода всё же была ледяная. Даже Перси, что как ни в чём ни бывало растянулся передо мной, не мог меня согреть.

— Знаешь, а я ведь не хотел его брать, — прижался Моцарт к моей спине всем телом и, положив сверху руку, потрепал за ухом Персифаля. — Я только переехал в эту квартиру. Пустую, огромную, неуютную. Места себе в ней не находил, не мог даже спать, когда вдруг приехала Марго и его привезла. «Мне плевать, — ответила она на все мои возражения. — Ему есть где жить, он не бездомный, но ему нужен друг. И тебе нужен друг. Просто прижимай его к себе покрепче», — вот и всё, что она объяснила и уехала.

— Прижимать? — переспросила я, едва унимая дрожь в зубах.

— Вот так. — Сергей просунул подо мной вторую руку и обнял так крепко, что трудно стало дышать.

— Я не сразу понял, что это было прямое указание что делать, а не её язвительная ирония. В первый день я думал свихнусь. Этот уже взрослый двухлетний пёс весь день бегал по дому как щенок, всюду совал свой мокрый нос, крутился волчком, тявкал, из-за всего беспокоился и ни разу не то, что не прилёг, даже не присел. Водички похлебает и дальше носится, тявкает, скулит. Я так устал, что к утру просто затащил его на кровать и сгрёб в охапку с желанием, если не придушить, то хотя бы заткнуть. И он вдруг затих. Я сам не заметил, как заснул. И на следующий день так же, только я уже догадался скрутить его пораньше. И на следующий. А потом я позвонил Марго и узнал, какая с ним приключилась беда. Он был самым храбрым щенком в выводке. Просто совершенно отмороженным, смелым, бесстрашным. Марго потому его и оставила. Таким он и вырос. Но месяц назад на участок пришла лиса. Он кинулся с ней сражаться. И она его сильно потрепала. Раны, конечно, залечили, но вот с психикой оказалось сложнее. Он стал из-за всего нервничать, потерял уверенность в себе.

— Вот этот самодовольный парень, был неуверенным в себе? — почесала я Перси за ухом. Он лениво зевнул.

— Ты тоже перестала дрожать, чувствуешь? — ослабил Моцарт свою бульдожью хватку, но руки всё равно не убрал.

— Так это медицинский приём? — удивилась я.

— Тугое пеленание, — кивнул Моцарт, выдохнув мне в макушку. — Как для младенцев. Можно прижимать к себе, можно придавить собой, а ещё собак иногда обматывают эластичным бинтом. Не знаю, почему так работает. Но оно работает. Так я засранца, конечно, приучил спать с собой. Но ведь помогло. Он поправился. Правда, я его уже не отдал. Не смог.

— Прости меня, — я выдохнула в подушку, не зная, к кому из них я сейчас обращалась больше: к Перси, или к его хозяину. Но ответил мне второй.

— Тебе не за что просить прощения, славная моя. Моя сильная, храбрая, отважная девочка, — он погладил меня по щеке и вздохнул. Я задержала дыхание, боясь дышать. Я остановила бы сердце ради того, чтобы не пропустить ни слова, но от звука его голоса оно, наоборот, разгонялось как сумасшедшее. — Увы, плохое иногда случается, — обожгло меня его дыхание. — С собаками, с детьми, с близкими. Это жизнь. Не всегда мы бываем правы. Не всегда поступаем правильно. Иногда мы просто не знаем, как поступить. Но ты всё сделала верно. Сделала всё, что могла. Всё, что в этой ситуации зависело от тебя. Я не позволю тебе чувствовать себя виноватой. Я знаю, как тебе было одиноко и страшно. Знаю, что никого не было рядом. К сожалению, а может, к счастью, нам не дано знать зачем на нашу долю выпадают те или иные испытания. Мы не можем знать по силам ли они нам. Но это мы можем — обнять кого, кто в тебе нуждается, крепко-крепко и сказать: я рядом. И я буду держать тебя крепко-крепко и не отпущу, пока нужен тебе. Ты не одна, моя девочка. Не одна. Я — рядом.

— И я рядом, — обняла я его руку. Такую большую, сильную, горячую. Потёрлась о гладкую кожу щекой. — Если я вдруг буду тебе нужна. Если вдруг ты решишь, что оно того стоит. Я с тобой, чудище моё ненаглядное. Я — с тобой. И боюсь, тоже привыкну спать в твоей постели, — я улыбнулась, изо всех сил стараясь снова не расплакаться.

Моцарт засмеялся, и погладил меня по щеке.

— Может, я именно этого и хочу? Только не грызи мои туфли. Чудище это очень не любит. И мы подружимся.

— Он и туфли грыз? — возмутилась я.

— У-у-у, он был такой засранец! Ни стыда, ни совести. Однажды мы пошли гулять…

Не знаю рассказывал ли он мне всё это. Или большая часть историй мне приснилась — я проснулась к вечеру, когда их обоих рядом уже не было: ни Сергея, ни Перси.

Проснулась вся в поту от странного сна, где я, кажется, занималась любовью. Или не я. Но моё тело до сих пор дрожало, грудь болела от возбуждения, низ живота тянуло, между ног стало мокро, пульсировало, жгло. Но это было так приятно, остро, горячо и сладко, что я хотела в этот сон ещё. Хотела не одна. И даже не в сон…

Чёрт! Тяжело дыша, я откинулась на подушки. Закрыла глаза. Что-то было в этом сне ещё. Память сопротивлялась, не желая разлучать тело с ощущением незнакомого блаженства, но всё же сдалась.

…Яркое утреннее солнце. Целестина, что прислонилась спиной к двери машины, подставляя лицо лучам. Антон с красными от недосыпа и слёз глазами. А потом….

Я ахнула и резко села. То ли сраженная увиденным, то ли от того, что открылась дверь.

— Привет! Рад, что ты проснулась, — Моцарт придержал дверь ногой. В руках он держал переносной столик с едой. А в авангарде процессии бежал Перси.

— Завтрак в постель? Мне? — опешила я.

— Скорее ужин. Вечереет.

Моцарт помог мне удобно сесть. Поставил на колени поднос.

— Я, конечно, тот ещё кулинар, но, кажется что-то вроде горячих бутербродов у меня получилось.

Матрас заскрипел, когда он сел рядом.

— Выглядит чудесно, — оценила я по достоинству многослойные пирамиды с колбасой, солёными огурцами, ломтиками помидора и запечённым сыром сверху. А это что? — удивилась, увидев прислонённый к вазочке с цветком бархатца конверт.

— Это… тебе. — Я готова была поклясться, что Моцарт слегка смутился.

— Письмо?

— Только сейчас не читай.

— Ладно, — покрутила я в руках заклеенный наглухо пакет из жёлтой почтовой бумаги. На нем была написана цифра один и всё. — А когда?

— Потом. Ты поймёшь. Потом, когда у тебя будет много вопросов. Поэтому я решил отвечать на них уже сейчас. По одному за раз. А пока можешь складывать их куда-нибудь. Например, сюда, — он вытряхнул что-то и подал мне пустую обувную коробку.

Я положила в неё конверт. Он закрыл крышку.

— Ешь, а то остынут.

Моцарт пригрозил Перси, что уже нетерпеливо топтался рядом и принюхивался, и снова сел рядом.

Я бы соврала, если сказала, что ела что-то вкуснее, когда с хрустом надкусила сочный бутерброд. Но когда четыре голодных глаза смотрят не отрываясь, и два горла дружно сглатывают слюну…

— Угощайся, — протянула я Сергею бутерброд, а Перси — один из заботливо положенных для него на краешек салфетки кусочков постного вяленого мяса. Улыбнулась, скрестила руки. — Главное, не перепутать.

— Давай по очереди, — Сергей откусил рядом с моим укусом и развернул бутерброд мне.

Крошки сыпались на кровать. Соус пачкался и капал. Но кого это волновало, когда было так весело. Он облизывал мои грязные пальцы, я вытирала его колючий подбородок, а Перси, задрав морду, от восторга даже не лаял, громко «пел».

— Мне показалось или ты во сне стонала? — спросил Сергей, стирая салфеткой пятно от соуса с покрывала. — Приснилось что-то плохое?

— Нет, нет! Просто дурацкий сон, — уверенно покачала я головой и (чёрт! чёрт! чёрт!), конечно, густо покраснела.

Он мог бы сделать вид, что не заметил, но настойчиво смотрел исподлобья, пока мне хотелось провалиться сквозь пол.

— Надеюсь, я там был, — улыбнулся он, а потом посмотрел в телефон. — Какое сегодня число?

— Во… восемнадцатое августа. Кажется, — прикусила я губу.

— Как время бежит! Ну пусть наш первый с-с-с… семейный праздник будет восемнадцатого, — подмигнул он.

Наш первый праздник. День, когда мы не потеряли Перси. День первого письма.

День, когда он сказал: я рядом, и услышал моё: я с тобой.

День, с которого всё изменилось.

Зримо. Ощутимо. Безвозвратно.

День, когда Моцарт стал другим.

— Проклятье!

Я услышала возглас Сергея в открытую дверь ванной. Я наносила на губы блеск: мы собирались ехать в аэропорт встречать моих родителей. А Моцарту за пять минут до этого доставили конверт.

— Что случилось? — я вышла. Подняла с полу брошенный лист, положила на комод, но даже не заглянула: если сочтёт нужным, расскажет сам.

— До последнего надеялся на отрицательный результат. И зря, — подхватил он пиджак. — Ты готова? Мы опаздываем, — пока натягивал его на плечи, скользнул по мне взглядом. Тепло улыбнулся.

Да, он мне тоже нравился в этом наряде: серый шерстяной пиджак поверх тонкого чёрного пуловера с капюшоном и чёрных джинсов очень ему шёл. Глаз не оторвать! А я знала, что ему понравится моё платье в цвет глаз и тонкое пальто. Пальто тем, что оно тёплое: заботливый мой. Платье тем, что в цвет глаз: он сам его выбрал, эстет!

— По дороге расскажу, — кивнул он.

И я думала не коснётся, пропуская меня вперёд, но нет — положил руку на моё плечо и до самой машины его не отпускал.

Тяжесть его рук словно стала обязательным атрибутом, что прилагался теперь к моей новой жизни и одежде. В чём бы я ни была: джинсах и толстовке, строгом костюме, нарядном платье или пижаме. Где бы я ни была: в гостях у заместителя губернатора, на деловой встрече в офисе «MOZARTа», в парке с Персифалем или на нашей огромной кровати — теперь ко мне прилагался Моцарт собственной персоной и тепло его ладоней.

Он ходил со мной даже на встречи студсовета в университет. Сидел в заднем ряду аудитории, закинув ногу на ногу, отрешённо тыкая в телефон, время от времени поглядывая на лежащего рядом Перси, и, чёрт побери, вызывал во мне гордость, у моих новых подруг — неприкрытую зависть, и до сих заставлял меня краснеть, когда подмигивал.

Он ездил со мной по магазинам и брал в свой офис, когда ехал туда сам.

Проводил для меня экскурсии по ресторану и гостинице. Поил кофе на смотровой площадке верхнего этажа. Знакомил со своей командой, неизменно представляя «моя невеста». И я слышала, что между собой они так меня теперь и звали: не по имени, а Невеста Моцарта. Ну, или Невеста Мо.

Я очень удивилась, когда узнала, что целыми днями он элементарно работает. Не бандитом, проворачивая какие-то грязные делишки и верша судьбы людей. А как обычный бизнесмен решает деловые вопросы: обсуждает бюджеты, ведёт переговоры, встречается с коллегами по бизнесу, клиентами, конкурентами.

И ничуть не смущается моего присутствия.

— Ты не боишься, что я скажу какую-нибудь глупость? — переживала я перед встречей с японцами. — Я ничего не знаю о культуре Азии.

— Ты думаешь я знаю? — погладил он большим пальцем мою щеку. — Это неважно. Просто будь собой. Не для чего и ни ради кого ты не должна меняться. Раз ты нравишься мне такой как есть, то пусть чёртов мир это примет или заткнётся.

Нет, в груди не ёкнуло от его «нравишься». Весь мир принимал его спортивные костюмы с вытянутыми коленками и бритую башку, нравилось тому миру или нет — Моцарту на это было плевать. Но от его пальцев, приподнимавших мой подбородок, я ещё не научилась не замирать.

Не знаю, как мы перешли тот ров, в котором было столько отчуждения и неприязни, глупых претензий и нелепых обид, но я чуть не убила его собаку, а он протянул мне руку и перевёл на ту сторону пропасти, заставив закрыть глаза. Конечно, он был мудрее, сильнее, взрослее. Уверенный в себе, умный, ироничный. Но думаю, его секрет в том, что он за всё брал ответственность на себя. И ничего не боялся. Просто шёл и решал, если возникала проблема. Брал и делал. Обещал и выполнял.

Если бы мне пришлось писать сочинение на тему что для меня настоящий мужчина, я знала кого опишу. И знала, где остановлюсь и поставлю многоточье…

Наша свадьба. Шагнём ли мы дальше? Станем ли близки, как он обещал? Хотел ли он той близости так же, как хотела её я? Или он добьётся чего хочет, и мы расстанемся? Знать бы ещё чего он на самом деле хочет. И что я для него? Всё ещё его проект или нечто большее?

Я украдкой вздохнула, когда он пристегнул меня в пассажирском кресле: сомневаюсь.

Он был как океан, могучий, бескрайний и опасный. Но этот безбрежный океан однажды заботливо доставит к берегу пугливую маленькую шлюпку, обмирающую от ужаса на его необъятных просторах и отползёт в свои чертоги с отливом, чтобы жить дальше без меня: носиться штормами, крушить корабли, сносить с лица земли города. Разрушать. Пениться. Бушевать. Вздыматься волнами. Разражаться бурями. Топить в своей ярости, страсти, любви…

А я навсегда сяду на мель в грёбаной френдзоне. А точнее, буду сушить ласты на берегу.

Да, он стал многое мне рассказывать, многим делиться: о себе, детстве, маме — рассказывал обо всём на свете, если я спрашивала. Да, везде придерживал меня, словно я чёртова фарфоровая статуэтка и могу нечаянно разбиться. И постоянно держал под прицелом своих серых пытливых глаз. Был мил, терпелив и внимателен. Не просто поднимал, неприлично баловал мою самооценку, поощряя, — да что там! — откровенно мной восхищаясь! Но, в наших отношениях мы ни на шаг не продвинулись в ту сторону, что теперь так привлекала меня. Даже хуже. Мы словно поменялись ролями: теперь он запирался в ванной, а я в робкой надежде, что ему изменит его чёртова несокрушимая выдержка, оставляла дверь открытой.

Только одно давало надежду: каждый раз, когда мне казалось, что он вот-вот дрогнет и сорвётся, в обувной коробке появлялся новый запечатанный конверт.

Моё ненаглядное чудище словно и меня проверял на прочность.

Но никогда не обсуждал со мной свои чувства.

Впрочем, о том, что происходит тоже помалкивал. Хотя я точно видела по его хмурым бровям и напряжённым желвакам, слышала по гневному тону и матам, что неслись из-за закрытых дверей в телефон, что не всё гладко. Со мной из своих текущих дел он говорил только о подготовке к свадьбе, приёмах, что мы посещали, и… об Антоне.

Нет, мне безумно нравились наши новые отношения с Моцартом. Но всё то время, когда его не было рядом, со мной был Антон, которого, зуб даю, Мо подсовывал намеренно. Хоть это было лишне. С Бринном мне и так было интересно. Легко, комфортно, непринуждённо. Весело. Я сама старалась делиться с ним каждой новостью и видеться чаще. А с того дня, как узнала, что его фамилия Бринн, я его даже Антон почти перестала называть. Он стал Бринн. И сейчас, когда я словно застряла с Моцартом на нейтральной полосе, Бринн был нужен мне как никогда.

К счастью, мы уже перешли на тот уровень откровенности, когда стали обсуждать очень интимные темы. У нас появились даже свои секреты, очень личные. Но чёртов Моцарт как та собака на сене: и сам не ам, и другим не дам, всё портил.

Особенно своими вопросами:

— А девушки у него были? Или этот ботаник ещё девственник? Ты спросила? Почему нет? А сколько? А сколько ему было лет, когда случился его первый сексуальный опыт?

— Может, ты сам будешь с ним встречаться? — не выдержала я. — И заодно обсудишь с кем лучше лишаться девственности и когда.

— Не, я не могу, я же научу его плохому. Или что-нибудь сломаю нечаянно. А он твой парень, — коварно улыбался Мо, — он должен быть хорошим и… целым.

— Он мне не парень. Мы друзья, — в сотый раз, сцепив зубы, рычала я.

— Не понял. Ты же сама сказала, что будешь с ним встречаться.

— Нет, это ты сказал, что он тебе нравится больше, чем Артур.

А что ещё я могла возразить? Спорить с Моцартом было бесполезно, если он так решил. Чёртов мазохист мне усердно навяливал Антона в бойфренды, хотя явно бесился, когда видел нас вместе, пусть вида и не показывал. Мы оба с Антоном это понимали. И стали близки именно потому, что это обсуждали. Я страдала, что Моцарту совсем не нравлюсь, Бринн успокаивал, что это не так. И, может быть, я не стала бы так отчаянно сопротивлялась давлению Моцарта, и хоть для вида изобразила, что увлечена Антоном: пусть наслаждается, упивается своей ревностью, если она ему так нужна. Но, кроме того, что в моём сердце Моцарт всё равно был один, на то были и другие причины, почему я так не делала.

Ну не могла я сказать Моцарту, что у Бринна есть девушка.

И Антон такой счастливый в последние дни не потому, что с ним встречаюсь я. А потому, что в отличие от меня, у него есть сексуальная жизнь. Полноценная. Реальная. А не сны с оргазмами. И есть секрет, за который Моцарт может оторвать ему башку. Я сама узнала странно и случайно. Но теперь мне приходилось его хранить.

Антон, кстати, был прав: Моцарт прислушался к моим советам. Мы не пошли на благотворительный бал и вычеркнули из графика всё, что мне не понравилось. Но зато посетили две чудесных выставки и закрытый показ частной коллекции предметов искусства, на который даже приглашения не высылают, приходят только те, кто знает друг друга лично.

Жаль, что эти «выходы» с Мо были строго в рамках договора, что я обещала свято соблюдать и выполнять.

Но ещё больше жаль, что он меня ни разу даже не поцеловал!

По-настоящему, не в щёку! Чёртов Артур и тот зашёл дальше. А я не целовала Артура каждый день на ночь, не спала, прижатая его рукой и не просыпалась от его взгляда.

Губы Моцарта дрогнули и растянулись в улыбку под моим взглядом.

Мы стояли на светофоре.

— Нет, — сказал он и повернулся.

— Что нет? — переполошилась я.

Я не пила. И была уверена, что не говорила вслух. Я всего лишь задумалась. Но и он молчал всё это время.

— А о чём ты сейчас думала? — приподнял он одну бровь, изучая меня.

— Не знаю. Ни о чём. Неважно, — смутившись, отвернулась я к окну.

— Ясно. Обо мне, — усмехнулся он. — Так вот, о чём бы ты ни подумала, это не так.

— Ты не любишь водить машину? — выкрутилась я. Вернее попыталась выкрутиться, потому что Моцарт засмеялся.

— Я люблю водить машину. Байк, катер, вертолёт. Люблю скорость, драйв, адреналин. Но сейчас ты думала не об этом. И я почти уверен, что знаю о чём.

Светофор сменился. Машина тронулась с места, но он так резко вывернул руль и остановил джип в кармане, что нас оглушили звуки клаксонов. Отстегнул меня. Отстегнулся сам. А потом перегнулся и подтянул меня к себе.

— Моя маленькая славная девочка, — сказал он прямо в мои губы. — Я дал ответ на твой вопрос. Что бы ты ни надумала в своей хорошенькой светлой головке. Что бы тебе ни показалось сейчас, когда я держу тебя так близко, буквально за руку, ничего не изменилось. Я не бросаю слов на ветер. Я всё тот же. У нас просто договор. Не роман.

— Неправда, — пыталась я освободиться. Безуспешно. — Всё изменилось. И постоянно меняется. Я не слепая, не глухая и не глупая, — всё же немного отстранилась я, чтобы на него посмотреть. — И я не хочу встречаться с Антоном. Я хочу встречаться с тобой. Он классный, умный, симпатичный. Но он не ты. Ты — лучше! Ясно? А ещё знаешь, что?

— Что?

Он изумлённо поднял одну бровь, ослабил хватку. И я этим воспользовалась.

Обвила руками его шею, и сама поцеловала.

Он замер под напором моих губ. Закрыл глаза и едва заметно дёрнулся. Но не ответил. Не повёлся. Не дрогнул.

— Вот что, — отступила я, готовая расплакаться. Моё очередное фиаско.

— Ах это! — усмехнулся он. — Это не то, о чём ты думаешь.

— И о чём же я думаю? — принялась я зло пристёгиваться. Но даже это у меня не получилось.

— Ты думаешь, что я бабник, — мягко забрал он у меня пряжку и защёлкнул сам. — И раз мне всё равно: когда, где и с кем, то почему бы не с тобой. А если ты так близко, а я ни разу даже не попытался, то либо ты мне не нравишься, либо я считаю тебя слишком юной даже для того, чтобы поцеловать. Но это не так.

— Нет? — усмехнулась я.

— Нет, Жень, — развёл он руками. — Тебе не кажется, что мы с этого начали? Нет.

— Я тебе нравлюсь?

— Можно, я не буду отвечать на этот вопрос? — улыбнулся он.

И хотела бы я сказать «нет», но он ведь всё равно не ответит.

— Поехали, — улыбнулась я, отворачиваясь. — А то опоздаем.

— Да, моя принцесса, — склонил он голову. — Слушаю и повинуюсь.

Я посмотрела на него украдкой, когда машина снова набрала скорость.

— А ещё знаешь, что? — тут же спросил он, причём с моей интонацией. — Ты поймёшь, как сильно они отличаются, когда он будет: то, что у нас сейчас и то, что называют «роман».

— А он будет? — воодушевилась я.

— Я разве сказал со мной? — делано удивился он.

И как у него это получалось? Когда казалось всё безнадёжно испорчено, взять и всё наладить? Он как котлета с пюрешкой, что может исправить любой плохой день, со слогана одной известной закусочной.

Моя котлетка.

Я с трудом сдержала улыбку, и снова потянулась к его лицу. Он даже не отпрянул. Вот же выдержка у человека!

— У тебя блеск, — вытерла я его губы, испачканные моей помадой. И напомнила: — Ты хотел мне что-то рассказать по дороге.

— Это снова про Антона, — посмотрел он хитро. — Но, может, после этого ты передумаешь и захочешь большего?

— О, боги! — закатила я глаза. — Да, захочу с ним роман. Моцарт, ты невыносим!

— Обещай хотя бы попробовать.

— Да не могу я! — не выдержала я его пытку молчанием. — Я точно знаю, что тебе это не понравится, но у него уже есть девушка. Понимаешь? Он влюблён не в меня. Мы — друзья, повторяю тебе в сотый раз. Так что ты хотел сказать?

— Он мой брат, Жень, — выдохнул Моцарт.

— Что? — не поверила я своим ушам и вытаращила глаза.

Он тоже выглядел слегка обескураженным.

— Ты слышала, — задумчиво произнёс он. — Антон мой единокровный брат.

— Значит мне не показалось? — покачала я головой, приходя в себя.

До аэропорта оставалось ехать не так долго, к тому же Моцарту позвонили, и он успел рассказать мне только, что у них с Бринном общий отец.

Сейчас Мо держал меня за плечи, словно отгораживая собой от других встречающих, что толпились в зале ожидания, но я до сих пор была в шоке. И у меня было столько вопросов, но как назло рейс уже совершил посадку: с ними придётся подождать.

— Показалось что? — переспросил он.

— Что он похож на тебя, — я прикусила губу, промолчав, что особенно похож на ту фотографии, где Сергею двадцать.

В тот день, когда Перси чуть не умер, мы загорали с Антоном на крыше. Он разделся по пояс, завязав рубашку на бёдрах, и я не могла оторвать от него глаз, пока он размахивал клюшкой, играя в интерактивный гольф на большом экране. Справедливости ради, я пялилась на него только потому, что он похож на Моцарта, а не потому что Антон — это Антон. А это совсем другое.

— А он похож? — удивился Сергей и в его голосе слышалась такая знакомая усмешка. — То есть можно сказать, что он почти как я, только моложе на двадцать лет?

— Это намёк? Моцарт! — ударила я его, не глядя, по каменному бедру. Чёртов качок: чуть руку не осушила. — Он похож. Но не ты. Не ты!

— Увы, — хмыкнул он и улыбнулся. — Теперь не знаю, как ему об этом сказать, чтобы не умер от восторга. И ты должна отбить его у этой бабы. Кстати, кто она?

Ага, сейчас! Так я тебе всё и выложила.

— Ты же Моцарт! Один звонок… — съехидничала я, покачнулась и прижалась к нему спиной: какой-то мужик толкнул меня и влез, загородив обзор.

— Эй, — окликнул его Сергей. И не знаю, каким взглядом одарил, когда мужик обернулся, но тот кивнул и так поспешно ретировался, что я хотела крикнуть: Все видели? Все? Это мой будущий муж, ясно? В такие моменты я завидовала сама себе.

Наверно, ими стоило просто наслаждаться. Пока он рядом. Пока он словно мой паж или большой мускулистый фей. «И пока у нас не начался роман», — съязвила я и улыбнулась. Чёрт, я была искренне рада за них с Бринном. Это же здорово: брат! А ещё его «это не так» и «можно я не буду отвечать» вселяло надежду.

Ну почему я не могу так же придерживаться данного слова?

Нет, я всё так же его люблю. Даже сильнее с каждым днём. Я от него просто без ума. Но я решила, что буду довольствоваться малым, любить его даже без взаимности, и уже закатила скандал, что он меня не целует. А он сказал: после свадьбы. И, чую, ведь дождётся своего «после свадьбы». Может быть. Потому что ещё он сказал выбирай: или ты, или твоя сестра.

Если мне и правда придётся выбирать, конечно, я знала, что я выберу. Но вспомни чёрта…

— А ты уверен в вашем кровном родстве? — обернулась я и замерла: в нескольких шагах от нас стояла Александра.

— Как никогда, — кивнул Моцарт, ещё ничего не замечая. — Уверены и Элька, и тест ДНК, который я только что получил. И даже не знаю, кто из них надёж…

— Привет! — прозвучал голос моей сестры.

— Что ты здесь делаешь? — возмутилась я, когда Моцарт осёкся на полуслове.

— То же, что и ты, — хмыкнула она. — Встречаю родителей. Привет, милый!

Милый?! Я пожалела, что стою спиной и не вижу его лица. Я пожалела, что не единственный ребёнок в семье. И о том, что не сказала ей о своих чувствах, а теперь она позволяла себе подобные обращения к моему будущему мужу — тоже. Я пожалела даже, что у меня в руке нет чего-нибудь тяжёлого: запустить бы ей в голову. Когда Моцарт сказал:

— Отойдём, — кивнув ей и наклонился ко мне. — Я сейчас. Не скучай!

Они пошли куда-то вглубь зала. А я словно резко осиротела. Сзади толкнули. Сбоку ударили сумкой. Противный мужик словно только этого и ждал — снова влез передо мной. Но мне было всё равно: я смотрела в другую сторону. И так выкручивала шею, пытаясь понять о чём они говорят, что совсем забыла зачем вообще сюда пришла.

— Солнышко! — мамин голос заставил меня обернуться.

— Мам! — обрадовалась я, раскрывая для неё объятия. — Привет! С приездом!

— Здравствуй, моя девочка, — погладила она меня по спине, а потом отодвинула, чтобы посмотреть. — Ты как?

— Супер. А ты? — всматривалась я в её лицо.

— Хорошо, — натянуто улыбнулась она.

Я напряглась. Что-то не так.

— Привет, пап! — кивнула отцу, застывшему статуей за маминой спиной. И его посеревшее и осунувшееся лицо только подтвердило мою догадку.

— Мам, что случилось? — отступила я назад с прохода, чтобы не загораживать другим прибывшим пассажирам дорогу.

— Ничего, ничего, — засуетилась мама. — По крайней мере точно ничего срочного, чтобы обсуждать это прямо здесь. Едем домой? — она оглянулась на папу, но вдруг воскликнула: — Мишенька, дорогой!

Я сглотнула, когда мама вскинула руки, чтобы обнять зятя.

И ещё раз сглотнула резко пересохшим горлом, когда мама кинулась обниматься с Сашкой, а её муж крепко пожал руку Моцарту. И они на этом не остановились: принялись беседовать как два старых знакомых.

Рядом с высоким спортивным Сергеем Михаил Барановский выглядел круглым бочонком на треугольной подставке: в зауженных книзу брючках со стрелочками его небольшие ножки казались особенно короткими. Но успешного политтехнолога и мужа моей сестры это явно не смущало, что он неказист. А уж Моцарта тем более.

Он смеялся с господином Барановским, а Сашка болтала с мамой, когда я обернулась к отцу и вдруг увидела его дрожащие губы.

— Пап! Что случилось?

Он обнял меня порывисто и заплакал. Не в голосину, конечно, не навзрыд, но скупые мужские слёзы — это всегда страшно. А слёзы моего сухаря отца — особенно.

— Прости меня, — поспешно вытирал он покрасневшие глаза рукой. — Прости, солнышко.

— Пап, не надо, пожалуйста! — голос резко сел. — Только не расстраивайся из-за меня. У меня всё хорошо. Всё правда очень хорошо. Тебе не о чем переживать. И не за что просить прощения.

Я не знала чем он расстроен. Не знала, как его утешить. Но что зал прилёта — не самое лучшее место для выяснения отношений — это я знала наверняка.

— Поехали, поехали! — поддержала меня мама. — Дома поговорим.

— Да, сейчас, — отступила я на шаг. — Я с Сергеем. Он сам за рулём.

— Ой не надо было беспокоить Сергея Анатольевича по таким пустякам, — начал было отец.

— Никакого беспокойства, Игорь Вениаминович, мы же, считай, родственники, — подхватил Моцарт мамин чемодан. — С приездом!

Господином Барановский меня тоже обнял. Крепко, по-родственному. Как бы ни относилась к нему Сашка, мы с Михаилом ладили, а он пребывал в благодушнейшем настроении и, видимо, до сих пор счастливом неведении. Они вчетвером ушли вперёд, а мы с Моцартом отстали.

— Что ты ей сказал? — спросила я мрачно.

— То, что должен был сказать сразу.

Я встала колом, как норовистая кобыла. Чёрт побери, я не сдвинусь с места, пока он не ответит.

— Она назвала тебя милый! Милый, чёрт побери! При мне! При всех! При…

Моцарт едва успел сдвинуть меня в сторону: какая-то дура, что пятилась спиной, выволакивая огромный чемоданище, чуть не сбила меня с ног. Одарив её гневным взглядом, я вскинула подбородок, чтобы продолжить свою пламенную речь, но рта раскрыть не успела… рука Моцарта скользнула по волосам, подхватывая меня за затылок, и его губы накрыли мои.

Мягко. Влажно. Нежно. Очень чувственно. И чувствительно. Но так недолго, что горячая волна, что поднялась откуда-то снизу живота, только качнула меня в его объятия, но не накрыла с головой. Не успела.

— Так лучше? — смеялись его глаза, когда он отстранился.

— И это всё, что ты можешь сказать? — я его оттолкнула. — Ты поцеловал меня только затем, чтобы заткнуть?

— Нет, — Моцарт сжал мою шею в сгибе локтя, привлекая к себе. Шумно вдохнул запах моих волос. И когда мы уже вышли на улицу, «сдался» под моим укоризненным взглядом. — Не только.

Я взмахнула руками, давая понять: так я слушаю.

— Хочу ещё, — широко улыбнулся он.

Получил кулаком в плечо. Застонал, прижав к себе ушибленную руку с мученическим выражением лица, словно я её прямо отбила. И увернулся от следующего удара.

«Боже, дети, вам сколько лет?» — наверняка воскликнула бы мама, увидев, как мы дурачимся. Но, к счастью, мы были одни, когда раскрасневшиеся и вспотевшие от беготни залезли в машину.

— Можно я тебе признаюсь? — спросила я, откинувшись к спинке.

— Если после этого мне не придётся никого убивать, то да.

— Я не хочу свадьбу. Все эти платья, церемонии, подружки, гости — это обязательно?

— Конечно, — он завёл машину. — Только ради этого всё и затевается. Чтобы пышный банкет, высокопоставленные гости, клятвы, пресса, шик, блеск. Первый танец.

Я скривилась. После того как Перси отравился чёртовыми тортами, вся эта подготовка стала мне поперёк горла. И в том, что малыш чуть не погиб я не только себя винила, я видела плохой знак.

— А что говорит Целестина? Ей не видится ничего недоброго?

— Можешь сама у неё спросить. Мне она всё равно не скажет.

— Почему?

— Потому что я не буду её слушать.

— А меня?

Моцарт многозначительно покосился. Мы уже выехали с парковки, миновали шлагбаумы, и теперь медленно в общей очереди двигались к повороту на платную трассу.

— Ну-у-у, не знаю, — протянул он.

Я обречённо выдохнула. Ладно, чёрт с ним. Я справлюсь. В конце концов, свадьба — это тоже было одно из условий нашего договора. И нечестно с моей стороны сейчас идти на попятную.

— Можно я тоже тебе кое в чём признаюсь? — спросил Моцарт, уже втиснув машину в узкий карман на соседней улице: возле нашего дома припарковаться было негде.

Он промолчал всю дорогу и я, глядя на его задумчивое лицо, не рискнула ни о чём расспрашивать.

— Если для этого мне не придётся убивать сестру, валяй.

Он засмеялся.

— Мы бы сейчас сюда не поехали, если бы я сдуру не прихватил чемодан, — показал он на мамин багаж, что даже не катил, а нёс в руке, Геракл.

— Не очень тянет на настоящее признание, но сойдёт, — остановилась я к нему лицом.

— Просто ты не знаешь куда бы мы поехали и зачем.

Я замерла, глядя на его невозмутимую рожу. О, чёрт! Это то, о чём я подумала? У нас мог быть секс? Или он опять со мной играет?

— Моцарт, если ты имел в виду…

— Женя, ну вы где потерялись? — голос моей сестры заставил меня замолчать. — Уже и ужин привезли. Он стынет, а вас всё нет.

— Нет, я совсем не это имел в виду, хоть мне и нравится ход твоих мыслей, — поцеловал он меня в лоб, когда Сашка обиженно отвернулась, словно это она весь день готовила, а не Михаил как всегда заказал еду из ресторана с доставкой, и хлопнула дверью подъезда.

Чёртов чемодан! Чёртова Сашка! Но увы, момент был упущен. И чувствую, дома меня будет ждать всего лишь очередной конверт, а не то, что я подумала. Но я бы всё равно отказалась уехать. У моих родителей что-то произошло: сейчас я нужна им здесь.

Даже не смотря, на откровения в аэропорту, в целом ужин прошёл чудесно.

Много говорили о Швейцарии. Все друг другу улыбались. И даже не делали вид, что всё хорошо, было стойкое ощущение, что всё действительно хорошо. Безмятежный Моцарт шутил. Довольный Михаил громче всех смеялся над его шутками. Мама с папой наперебой вспоминали курьёзные случаи с наших семейных поездок. Я тихо млела, чувствуя горячее бедро своего будущего мужа. И только Сашка так сжимала в руке вилку, что казалось серебро или согнётся, или расплавится. У меня было чувство: она злится, потому что Моцарт её послал. И я поймала себя на мысли, что даже согласна побыть в счастливом неведении относительно того, что он ей сказал. Ха-ха, и пусть злится.

Все ещё сидели за столом, когда мама попросила меня помочь «накрыть чай», а затем потянула в мою комнату.

— Не хочешь позвать Сашу? — удивилась я, когда она плотно закрыла дверь.

— Ни в коем случае, — тяжело вздохнула она. — Я хочу сказать это только тебе. В общем, — она сцепила руки в замок. — Мы с папой разводимся.

— Что? — потрясла я головой. — Как?

— Как все обычные люди, чьи отношения себя исчерпали, — пожала она плечами.

— Ма-а-ам…

— Знаю, знаю, что ты думаешь. Что я сошла с ума. И не надо торопиться. Надо все как следует обдумать. Но я подумала, солнышко. Я очень хорошо подумала. То, как он поступил с тобой словно что-то сломало во мне. Как он поступил со всеми нами. Нет, нет, ты не думай, что я себя оправдываю. Я виновата не меньше, что не настояла, не заступилась, не упала в ноги Сергею Анатольевичу и не отстояла тебя.

— Мам, да у нас всё хорошо с Сергеем. Сначала да, было страшно, обидно, одиноко, тяжело. Но сейчас всё более-менее сложилось. Мы ладим.

— А то я не знаю! Ты скажешь что угодно лишь бы меня не расстраивать, — всплеснула она руками. — Это ни к чему, моя девочка. Я предала своих детей. Я поступилась вашим счастьем ради своего спокойствия. И я не прошу твоего прощения, я его не заслужила. Но не успокаивай меня, пожалуйста!

— Мам, у нас всё хорошо, поверь! Он… — я не знала, как же объяснить маме, что Моцарт лучшее, что случалось со мной до сих пор, растеряно оглянулась на стол и сбилась: там лежала кожаная папка с документами на купленный отцом особняк. Я принесла её с папиного кабинета, пока тут жила и забыла вернуть. И толстые волосатые пальцы дяди Ильдара, что поглаживали эта папку, а потом мою руку моментально всплыли в памяти. — Мам, папу подставили. Ильдар Саламович тоже в этом замешан. Ему нужна была я, чтобы следить за Моцартом.

— Детка, — сочувственно покачала головой мама и шока явно не испытала. — Никто его не подставлял. Мы что куклы? Марионетки? Или тупые животные, чтобы не понимать во что ввязываемся? Мы взрослые люди. Образованные, грамотные, интеллигентные. И мы должны отвечать за свои поступки, а не искать им оправдания. Даже ты, ещё неоперившийся птенец, разобралась. И не говори мне, что отца подставили. Ты задала ему очень правильный вопрос: как он собирался возвращать долги?

— Ты подслушивала? — удивилась я.

— Это было ни к чему. Он сам мне рассказал. Но он не нашёл в себе мужества сказать тебе правду. А я отвечу. Он собирался пойти на преступление. Кражу. И для этого ему нужна была я.

— Кражу чего? — опешила я.

— Не думаю, что сейчас это так уж важно, — она тяжело вздохнула. — Экспоната из хранилища музея.

— Твоего музея? — глаза полезли у меня на лоб.

— Ну а какого же ещё! Он давно вынашивал эту идею. С тех самых пор как один частный коллекционер попросил его пригласить меня для консультации в качестве эксперта. И меня настолько поразили его уверения, что подлинники тех работ, которые в его коллекции я оценила как грубую подделку, хранятся в запасниках нашего музея, только никогда не выставлялись и даже там не числятся, что я не могла не поделиться с отцом.

— Как хранятся и не числятся? Почему? — хлопала я глазами.

В последние дни я так много слышала про музеи, их сотрудников, и частные коллекции, что это было даже не смешно.

Я искренне удивилась, когда узнала, что мать Сергея работала в том же музее, что моя мама. Художником-реставратором. Занималась в основном консервацией произведений искусства, то есть исследовала и подбирала оптимальные условия хранения.

Была не на шутку поражена, когда Антон рассказал, что его мать и вообще закончила Бирмингемский университет (тогда я, кстати, первый раз услышала фамилию Бринн, хотя, будучи студенткой, у его матери была другая, Вересова, но она и сама её поменяла, и сына записала на бабушкину. Хотя, как по мне, обе одинаково интересные). По образованию она историк искусства и арт-консультант. И до сих пор является членом Британской Ассоциации антикваров и арт-дилеров, в частном порядке занимается исследованиями наследия исчезнувших цивилизаций теперь под фамилией Бринн.

А недавно у Моцарта в кабинете я слышала, как ему докладывали об аукционном доме Бонханс и неком господине, что каким-то образом был с ним связан. Кстати, в тот день я и уговорила Сергея на закрытый показ, где большая часть коллекции как раз была приобретена через Бонханс.

Тогда я и не предполагала, что Моцарту это может быть интересно. Всё же он предпочитал консерватории, мюзик-холлы, покер, гольф-клубы, скачки, автогонки, в общем, всё что угодно только не шампанское под светские разговоры в галереях, и грозился меня когда-нибудь затянуть в Карнеги-холл в отместку за мои выставки, где он скучал. Вернее, мне так казалось, что скучал, потому что, когда я стала переживать, что его всё это утомляет, он меня успокоил:

— Во-первых, мы пришли не ради меня, а ради тебя, плюс потереться в высшем обществе. А во-вторых, я вырос в залах музея. Мне не скучно, просто после смерти мамы я стал бесконечно от этого далёк. Понимаю, видел, впитал, но как ребёнок, выросший на ферме, знает, чем кормить скот, так и я знаю: Джотто — это проторенессанс, восемьдесят процентов сюжетов на картинах — истории ветхого и нового завета, просто всему этому предпочитаю классическую музыку. Но спасибо, что напомнила: живопись — это всё же круто.

И не только живопись… Чёрт! Я прослушала часть маминых слов, поглощённая странным чувством, что в этой игре в политику, куда собрался мой бандит, словно нащупала второе дно. Снова покосилась на папку, где покоились копии архивных документов особняка княгини Мелецкой. И снова это почувствовала: есть нечто большее, другое, куда глобальнее истории с Госстройнадзором и прокуратурой.

И, кажется, мне нужен… дядя Ильдар, чёрт его подери, чтобы кое-что уточнить про этот грёбаный особняк.

— Как видишь, это сложный вопрос: почему экспонаты порой есть, но их невозможно найти. Хранятся, но, можно сказать, не числятся, — подытожила мама. — Путаница, несквозная нумерация, когда инвентарные номера присваивают одному экспонату дважды, даже трижды по разным спискам. И наоборот, когда номера утраченных экспонатов присваивают новым. Много причин.

— Утраченных экспонатов? — удивилась я.

— Да, детка. Пожары, потопы, плесень, грызуны, насекомые — всё это работает против нас, и порой ждёт-ждёт какой-нибудь шедевр реставрации или выставки, да так и не дожидается, умирает в запасниках. Но я отвлеклась. Если коротко, то этот частный коллекционер сказал твоему отцу, что будет очень щедр, если я соглашусь найти ему в архивах то самое, неучтённое — подлинники работ, что я у него видела. И озвучил такие перспективы, что они вскружили твоему отцу голову. А тут как раз подвернулся особняк, что он купил почти не задумываясь. Солнышко? — разволновалась мама, когда я вздрогнула.

Особняк! И мы снова вернулись к особняку! Я успокоила её жестом, словно у меня просто кольнуло в животе. Но сделала только хуже. Надо было хвататься за бок, а не за низ живота.

— Ты беременна? — опешила она.

— Ма-а-м! — возмутилась я. — Да с чего бы? Вас не было всего две недели! И вообще! Мы ещё даже не женаты.

— Ой, кого это сейчас останавливает! — отмахнулась она. — Да что сейчас! Мы с твоим отцом ещё не поженились, когда уже… — она снова кокетливо махнула рукой. — Если бы я по молодости сдуру не сделала аборт, из-за которого потом десять лет не могла забеременеть, вас бы у меня было трое.

— Это ты и правда зря. Это же ещё одну дочь можно было удачно выдать замуж, — горько усмехнулась я. Но к чёрту эту тему! — Нет, я не беременна. А отец, значит, настаивал, чтобы ты принесла, что просил тот коллекционер?

— Украла, солнышко. Давай называть вещи своими именами. Вынести из музея экспонат, учтённый или неучтённый — это значит украсть. И, когда отца обманули с деньгами, он уверял меня, что это отличный выход. Что это решит все наши проблемы. А мне и делать ничего не надо, — она возмущённо всплеснула руками, — только найти среди сотен тысяч предметов нужные и принести.

Я снова горько усмехнулась. А выбор действительно был. Но как-то невелик. Или жену в тюрьму за кражу. Или дочь замуж за бандита.

— Но, между нами, ты попыталась?

Она закусила губу и кивнула.

— И даже нашла. Одну картину.

— Как?!

— Не знаю. Случайно. По наитию. Или просто повезло. Но мне почему-то казалось, что я её уже видела. Очень давно. Там, где она никак не должна была находиться. Не помню уже зачем чёрт меня понёс в те запасники, куда много лет никто не заглядывал и ещё столько же не заглянет, а она стояла так, словно её ткнули поспешно, знаешь, как книги в библиотеке — на первую попавшуюся полку. Я наклонилась, чтобы её поправить, удивилась, что делает северное возрождение в советской живописи. Но тогда я была лишь молодым специалистом, чтобы задавать вопросы, подумала, что просто ошиблась и не придала значения тому факту.

— Пока не увидела эту картину снова? У коллекционера?

— Копию. И не самую лучшую. Но я и тогда не сразу вспомнила, просто что-то мелькнуло.

— И ты не сказала папе, когда нашла?

— Я кинулась искать, когда он тебя уже сосватал. В отчаянии. Ведь он только на твоём дне рождения поставил меня в известность о своём решении. И Моцарт тебя сразу забрал. Я призналась отцу уже в Швейцарии. Сказала, что сама пойду к Сергею с этой картиной и выкуплю тебя.

— Но отец и так предлагал этот вариант Сергею? — догадалась я.

Он не имел права. Он просто не оставил маме выбора, если бы Моцарт согласился. Не удивительно, что её это так оскорбило, что она даже решила подать на развод.

— Да, — прикрыла она на секунду глаза, — когда Моцарт сказал, что поможет, но деньги в оплату за свои услуги его не интересуют, сначала отец предложил ему чёртов особняк, — она в сердцах скинула со стола папку. — Но Сергей Анатольевич рассмеялся и сказал: то, что можно купить за деньги, ему тоже неинтересно. И, увы, на счёт живописи он сказал то же самое: это не про него.

— И тогда дядя Ильдар подсказал отцу предложить меня? Или Моцарт попросил меня сам? — спросила я и затаила дыхание.

— Сам, — выдохнула мама и без сил опустилась на стул. — Он попросил сам, детка.

Я пониже опустила голову, собирая рассыпавшиеся листы, чтобы она не видела мою улыбку.

— Вот только не знаю почему сказал, что для тебя так будет лучше.

— Кто? Отец? — положила я на стол папку.

— Да ну, отец! Моцарт! — выдохнула она.

— Мам! — я порывисто её обняла. Прижала к себе и склонилась к седеющей голове. — Спасибо! Спасибо за всё! И знаешь, что? Не разводись. Не стоит оно того. Тем более инцидент уже исчерпан. Мы все делаем глупости, бываем не правы, совершаем ошибки. Порой очень жестокие ошибки, которые приносят много боли. Но всё же прости его. Не уходи. Не надо наказывать себя или отца лишь потому, что кто-то считает: ты обязана быть другой, принципиальной или гордой. Ты ничего нам не должна. Ни мне, ни Сашке. Никому ничего не должна и не обязана. Не вини себя, что ты нас не защитила. Ты защищала сколько могла. Только мы уже выросли, мам. И теперь сами за себя в ответе.

— Какая же ты у меня… замечательная, — обняла она меня крепче.

— И это тоже твоя заслуга, — улыбнулась я.

— Но как же ты с этим бандитом…

— Я?! Прекрасно! Мам, я люблю его! — присела я перед ней на корточки. — Уверена, это не входило ни в чьи планы: отца, дяди Ильдара, Сашки и даже самого Моцарта. Но, если будет надо — я убью за него. Или умру. А всё остальное уже неважно. Ма-а-м! — укоризненно покачала я головой. И вытерла выкатившиеся из её глаз слезинки. — Я. Его. Люблю. Он лучше всех, клянусь. Спасибо!

— За что? — вытерла она глаза.

— За правду, — встала я, взяла со стола и прижала к себе папку. — Наверное, и я не должна была, но тоже его простила кое за что. И, кажется, только что поняла…

— Что? — проводила она меня глазами. В дверь постучали, и я пошла открывать.

— Что ты лучшая мама на свете, — подмигнула я. И распахнула дверь.

— Прости, что помешал, — уперев руку в косяк, стоял за дверью Моцарт. — Нам по… ра…

Он успел договорить, но ему же хуже, что его губы так и остались приоткрытыми на последнем «а». Что он выдохнул «ра» мне в рот. И так неудачно встал, что папка, выпавшая у меня из рук, упала ему на ногу… когда он ответил. Когда подхватил меня за шею и жадно впился в мои губы. Когда мир качнулся и исчез, стыдливо оставив нас вдвоём. В комнате полной народа. В доме, что больше не казался моим. С людьми, что больше не были самыми главными в моей жизни. Потому что теперь в ней был он.

Моя котлетка. Чудище моё ненаглядное. Мой океан. Великий и ужасный.

Такой один.