Глава 17

Я не называю его имени, а колдун и не просит. Мы заканчиваем наш первый совместный ужин в длительном молчании. Мне слишком многое нужно обдумать, а хозяина этих снегов, кажется, вовсе не тяготит тишина. Я часто поглядываю в его сторону, наблюдая, как вначале он ест похлёбку, а затем пробует пирожок с грушей. Всё сложнее отделаться от мысли, что в своём ворчании он похож на старика, но капризами и беспомощностью – на ребёнка. Он даже оскорбляется, когда я предлагаю заштопать его плащ и кафтан. Правда, при этом я, не подумав, роняю, что, судя по стежкам, его одежду зашивал тот, кто иглу в жизни в руках не держал. Прикусываю губу, чтобы не смеяться, наблюдая за тем, как он оскорблённо округляет глаза.

– Ты не можешь наколдовать себе новую одежду? – спрашиваю я, оценивающе рассматривая зашитые дыры на плаще.

– Могу, но это лишняя трата сил, которых у меня и так немного. Раньше одежду мне приносил Март, но этот изворотливый пройдоха избегает меня около десяти лет.

– Март?! Настоящий Март месяц?! – подпрыгиваю я на месте.

– Именно он. И будь ты с ним знакома, княжна, так бы не радовалась. Такую чуму, как он, ещё поискать надо, – с недовольством хмурит брови хозяин дома, слыша восхищение в моём вопросе.

– Ты со всеми знаком?! А они сюда заходят?

– Иногда заходили. Особенно Март и Апрель.

– Правда, что Апрель самый красивый среди всех месяцев? – Я приподнимаюсь, опираясь на столешницу. – А позвать ты их можешь?

Колдун складывает руки на груди, откидываясь на спинку стула.

– Значит, тебе нравится Апрель, княжна?

– Я слышала, что он сказочно красив. В легендах говорится, что внешностью с ним могут сравниться лишь девушки, рождённые в апреле. Тяжело сомневаться, потому что моя сестра Мира рождена во второй весенний месяц и красивее неё нет во всём Ренске, – я не стыжусь своего воодушевления, выпаливаю всё, что знаю о весеннем месяце. – Если Апрель придёт, ты меня позовёшь? Хоть одним глазком позволь взглянуть!

Губы колдуна изгибаются в кривой усмешке.

– Твоя правда, княжна ренская, он очень красив, – колдун цедит эти слова с напряжением, почти сквозь зубы, – этот прохвост любит то юнцом появляться, то молодым мужчиной. Да таким, что нет ни одной девушки, которая перед ним бы устояла. Только крошит он сердца девиц с таким же треском, как весеннее тепло – лёд на реке. Всё ещё желаешь его увидеть?

– Да! – моментально отвечаю я.

– Как знаешь, – готова поклясться, что слышу, как скрипят его зубы, хотя улыбка на лице держится как приклеенная. Колдун не дожидается потока новых вопросов, а поднимается на ноги, громко отодвигая стул. – Я устал. Ты опять же вольна расположиться где хочешь.

Мои мысли в смятении, у меня ещё так много того, о чём хочется спросить, но колдун берёт посох и отправляется к себе раньше, чем мне удаётся сформулировать новый вопрос. В этот раз его шаги легче и идёт он увереннее, от чего я чувствую облегчение. Прибираю беспорядок после нашей готовки, беру одну свечу и решаю в этот раз выбрать себе комнату.

На втором этаже узкий коридор, а деревянные половицы тихо поскрипывают при каждом шаге. Хоть и было разрешено занимать любую из двух свободных комнат, но я не глядя открываю первую дверь по коридору, решая поселиться как можно дальше от хозяйской спальни, чтобы не тревожить колдуна. Всё-таки это его дом, и в любой момент он может передумать и вышвырнуть меня вон.

Большую часть маленькой спальни занимает просторная кровать с обилием подушек и несколькими тёплыми одеялами. Простой ковёр, стол с зеркалом, один-единственный, но массивный сундук и одно окно. Уверена, что здесь никто никогда не жил, но в комнате нет ни пыли, ни запаха затхлости. Постель заправлена свежим бельём, а в воздухе всё тот же запах елей и яблок. После волшебного посоха отсутствие пыли не удивляет меня вовсе, и я тушу свечу, переодеваюсь в длинную рубаху, что теперь служит мне ночным платьем, и забираюсь под одеяло. Оставшись вновь один на один со своими мыслями, я никак не могу справиться с потоком воспоминаний об отце, доме, Илье и даже сёстрах. Гадаю, стоит ли попросить колдуна отправить Тень с вестью отцу, но как отреагируют люди, заметив незнакомца? А если поймут, что я у колдуна Зимнего леса, то и вовсе побоятся мне помогать. Я стискиваю голову руками, вспоминая разговоры на рынке. При виде колдуна на княжеском дворе люди только убедятся, что от меня одни беды. Может, через год, после моего возвращения, против отца взбунтуются, обвиняя, что он укрывает декабрьскую колдунью. Тогда точно проблемы с урожаем на меня повесят. Нельзя отправлять Тень, нужно придумать что-то другое.

Прячусь с головой под покрывалом, пытаюсь контролировать слёзы, но те всё равно льются. Хоть меньше, чем в первую ночь, но, на беду, подобных ночей впереди у меня много.

На следующее утро я поднимаюсь пораньше, на рассвете. Хочу перехватить колдуна до его ухода. Но спустя час глупого ожидания понимаю, что он не спустится. Может, покинул дом, когда я проснулась, или ушёл ещё до рассвета. Я боюсь заблудиться в Зимнем лесу, поэтому остаюсь в избе и занимаюсь домашними делами. Моюсь в медной ванне, готовлю больше еды, чиню одежду колдуна, а свою отстирываю от крови и тоже зашиваю. Выношу из дома таз с окровавленной водой и вначале хочу выплеснуть её как есть, но замираю, глядя на белоснежный покров. Вспоминаю слова о том, что кровь оскверняет снег, поэтому раскапываю его руками до чёрной земли и выливаю розовую воду туда. Ухаживаю за Ягодкой и прогуливаюсь с ней вокруг дома, позволяя лошади размяться, но сама часто оглядываюсь в сторону заснеженных елей, каждый раз надеясь, что колдун вот-вот вернётся. Одиночество тяготит меня спустя всего пару дней, а он тут столетия.

Хозяин дома возвращается опять под вечер, мы вместе ужинаем запечённым картофелем с грибами, немного разговариваем, он ворчит, что не стоило так усердствовать с его плащом, когда пальцами проверяет аккуратные стежки, а я под стать ему ворчу, что он мог бы просто сказать спасибо.

На следующее утро я встаю раньше, караулю его ещё до рассвета, а колдун спускается ровно с первыми лучами солнца. Удивляется просьбе взять меня с собой. Не отвечает согласием, но и не противится. Криво усмехается в ответ, огибает меня как мешающий предмет мебели и покидает горницу, а потом и избу. Я следую за ним, стараясь не отставать, хотя ноги постоянно вязнут в снегу.

В последующие дни всё повторяется. Каждое утро я встаю до рассвета, а колдун не противится и не отговаривает меня. Разве что одинаково недовольно цокает языком, когда время от времени в течение дня я останавливаюсь, запыхавшись, и громко прошу его передохнуть. Поначалу я в основном наблюдаю за тем, что он делает, никак не вмешиваясь.

Колдун при солнечном свете обходит свой лес, действительно выискивает мёртвых. В первый же день мы натыкаемся на мёртвую белку. Хозяин леса сам руками раскапывает ей могилу. Я не предлагаю помощь, вначале не зная, что делать и можно ли, поэтому он заканчивает всё в одиночестве. Затем проводит несколько часов то тут, то там. Проверяет зайцев и белок, с лёгкостью находя их норы, словно знает, где они живут. Дольше всего кормит птиц ягодами. В основном к нему слетаются снегири, воробьи, свиристели и желтогрудые синицы. Время от времени я слышу уханье сов в лесу, но колдун никогда их не ищет и не подкармливает, убеждая, что они сами добывают себе пропитание. Хозяин леса предупреждает о возможных хищниках, но, по его словам, те забредают сюда редко, предпочитая охотиться в более тёплой части леса.

В течение дня колдун навещает заледеневшее озеро. Выходит почти на середину. Меня ледяная поверхность и завораживает, и пугает, поэтому я всегда остаюсь на берегу и наблюдаю, как колдун бродит там в одиночестве, что-то выискивает, стучит своим посохом.

Понаблюдав со стороны несколько дней, после я начинаю молча помогать. Присаживаюсь рядом и так же рою могилы животным, если надо. Земля под снегом удивительно мягкая, хотя я думала, что она должна замёрзнуть. Таскаю с собой нарезанные фрукты и семечки, чтобы хозяин леса дольше мог кормить птиц, но на ледяное озеро не хожу. Всегда дожидаюсь на берегу.

Лишь один раз я бросилась к нему.

На шестой день колдун, как и каждый раз до этого, ходил и стучал по льду, выискивая что-то, как неожиданно упал на колени, откладывая посох. Снял с пояса небольшой топор, который время от времени брал с собой. Размахнулся и ударил лёд со всей силы, такой, что жуткий звон разорвал привычную тишину леса. Он вновь занёс оружие и повторил движение, а потом ещё и ещё раз. Я кричала ему, чтобы он перестал, страшась, что лёд треснет и мой единственный собеседник в этом одиноком месте провалится в ледяную воду. Я не знала, убьёт ли колдуна холод, но ужас потерять его оказался сильнее страха перед замёрзшим озером. Я подбежала к нему, упав несколько раз, схватила за топор, останавливая и прося перестать. И колдун, взорвавшись потоком злых проклятий, прекратил. Я перевела взгляд на лёд, где должны были остаться глубокие трещины, но поверхность была абсолютно ровной, без единой царапины. В тот день настроение колдуна было ужасным, он не сказал мне ни слова и даже не стал ужинать, сразу, ворча, ушёл к себе.

С тех пор мы почти не говорили два дня, и только спустя ещё два, когда он стал походить на себя прежнего, я решилась спросить о том, что произошло.

– Ты правда не убивал людей? – интересуюсь я, помогая копать неглубокую могилу для мёртвого снегиря.

– Убивал, но не по своей прихоти. Я защищался.

– Ты говоришь о старых временах? Когда люди приходили сюда, чтобы убить тебя?

– Да. Тогда они собирались в толпы, приходили с мечами и факелами. Не знаю, на самом деле я кого-то убил или нет. Но мой холод и метели были достаточно сильны и опасны, когда я вышвыривал смертных вон со своих земель, – рассказывает он, продолжая копать. – Они пытались мне навредить, хотя я к ним даже не выходил. Так кто же тут плохой, княжна? Я или они?

– Они, – нехотя признаю я. Колдун мне никогда не врал и вряд ли делает это сейчас, поэтому и я отвечаю, как думаю.

Хозяин леса удовлетворённо кивает.

– Да, смертные всегда страшились холодов, зимнее время действительно непростое. Но рассказывали ли вам предки о том, как они любили снежные ночи? Как любовались северным сиянием в небе? Описали, как много игр придумали в зимний период года? Поведали, как приятно тепло от печи, пока за окном метель, или насколько чист воздух зимой? – с горечью продолжает он, заражая меня своей тоской.

Увидев в этом лесу снег впервые, я поняла, что всегда скучала по нему, хотя раньше и не видела. Будто в душе, где-то в глубине меня, жила тоска о потерянном, но понять, что именно я потеряла, мне никак не удавалось. Может, у моей мамы было похожее чувство, раз ей сны о зиме снились?

– Даже ваши байки о золоте. Известны они мне, но не я держу тебя здесь, а слуги Ноября.

Я усердно киваю, хоть он и не видит. Эту загадку я несколько раз прокручивала в голове, но боялась задать из-за скверного настроения колдуна.

– Мне рассказывали, что Зимнему лесу неприятно золото, потому что напоминает тепло летнего солнца, – аккуратно делюсь я.

– Мне и лесу без разницы, какой металл вы, смертные, носите, – отмахивается колдун. – Дело в Ноябре и его нелюбви к золотым оберегам. Рождённым весной делают из железа, летним из латуни, осенним из меди, а у зимних хоть одна бусина, но должна быть золотой.

Я забываю о могиле и во все глаза смотрю на собеседника. Колдун если и ощущает моё удивление, то не подаёт виду, продолжая трудиться.

– Зимняя пора сложна для жизни. Младенцы слабы и часто гибли в холода, умирали чаще, чем рождённые в тёплое время. Все месяцы наблюдают за людьми, знают, что золото вы цените дорого, поэтому зимние братья при рождении каждого ребёнка оставляли родителям кусочек этого металла. Хотели, чтобы в первые свои холода у матери и младенца была еда в достатке, особенно в бедных семьях. И если вначале люди так и поступали – тратили золото на еду, то позже начали придавать дару значение оберега, – голос колдуна становится ворчливым и недовольным, но я продолжаю впитывать каждое слово. – Придумали создавать украшения, бесполезно растрачивая на какие-то подвески, хотя дано было для помощи. Войти в лес с этим металлом можно, но если на снега ступишь, то и золотом и зимой пропахнешь. Поэтому и реагируют так слуги Ноября, чуют драгоценность словно зимний оберег.

Я не нахожусь с ответом. Какими на самом деле были Декабрь, Январь и Февраль? Ужасными и жестокими, как говорят люди, или преданными и понимающими, как в рассказах колдуна?

– Мёртвых людей ты тоже закапываешь здесь? – меняю я тему, ощутив сдавленность в горле от волнения.

– Нет. Среди снегов я хороню только животных.

– Но мёртвые люди же тебе попадались?

– Попадались, – соглашается колдун, укладывает птицу в ямку и медленно присыпает её чёрной землёй. – Я просто смотрю, каким месяцем они отмечены, кому принадлежат, и зову нужного брата, чтобы он забрал и похоронил тело если надо. Чаще всего мне помогали Март и Апрель, потому что летним месяцам сюда не зайти. Если же люди принадлежали Ноябрю, то я оттаскивал смертного в ноябрьскую часть леса.

– Ты можешь определить, в каком месяце человек родился? – уточняю я, отряхивая руки.

– Могу.

– Тогда почему при нашей встрече ты сам у меня спросил, когда я родилась?

Колдун задумчиво сводит брови, заканчивает с могилой, берёт посох и поднимается на ноги.

– Потому что по тебе непонятно, – он разворачивается и идёт дальше, по маршруту, по которому мы ходим последние три дня.

– То есть «непонятно»?!

– Это… будто твой месяц тебя ничем не одарил, – усмехается колдун. Я уже знаю, что он любит надо мной подшучивать, но всё равно чувствую себя уязвлённой. – Это было бы странным, не скажи ты, что родилась в ноябре. Именно Ноябрь и ещё Июнь временами забывают или ленятся одаривать своих детей. Вот и весь ответ, княжна. В тебе нет ничего особенного.

– Что значит нет?! Да я всю жизнь мечтала быть не особенной! У меня же… – я осекаюсь, вспомнив, что солгала ему о своих волосах.

Я всегда хотела быть обычной, ненавидела свой цвет волос, а теперь по глупости возмущаюсь, когда наконец встретила того, кому неизвестна моя странность.

Успокаиваюсь, напоминая себе, что колдун ждёт свою невесту, а по его рассказу, скорее всего это я. Кто знает, что он сделает, если ему станет об этом известно. Для чего ему невеста? Пока мне надо провести в этом лесу около полугода, но выпустит ли он меня, узнав, кто я такая?

– У тебя что? – прерывает поток моих мыслей колдун.

– Ничего. Ты прав. Во мне ничего особенного, – спокойнее отвечаю я и моментально меняю тему. – Почему ты бил лёд топором на озере несколько дней назад?

– Заметил трещину.

– Тогда тем более нельзя было этого делать! – повышаю голос и стараюсь нагнать хозяина леса, чтобы заглянуть в лицо. – Зачем тебе разрушать лёд?

– Это не имеет значения. Я пытаюсь все эти столетия, а толку никакого, как бы сильно и чем бы я ни бил. В этом мне и может помочь бывшая невеста Ноября, которую я ему не отдал.

– Тот ребёнок в лесу, что ты отобрал у Ноября? Она тебе так нужна?

– Нужна.

– Почему ты не забрал её в тот же день?

Его шаг сбивается, колдун тянет с ответом, а я глаз с него не спускаю, иду рядом и надеюсь, что он всё-таки расскажет.

– Она была младенцем… я решил, что ребёнку будет лучше в смертной семье, – он неловко запускает руку в волосы, останавливаясь на краю знакомой поляны, той, где мы впервые встретились. – Я не умею обращаться с детьми. Со мной ребёнок умер бы от голода или холода. Я могу любое животное выходить, но не человеческое дитя.

Я несколько раз моргаю, с недоумением рассматривая его лицо. Губы он плотно сжимает, напрягается весь, но стыдливо бегающий взгляд его выдаёт. Моя улыбка сама собой становится шире, а потом я невольно начинаю смеяться, представляя колдуна с ребёнком. Должна признать, что полностью с ним согласна, даже в моём воображении это выглядит неловко. Да он бы потерял ребёнка в своём захламленном доме за сутки!

– Насмехаешься, значит, княжна, – недовольно фыркает колдун. – Между прочим, любимый тобой Апрель вообще детей младше пяти лет боится. Трёхлетний смертный однажды ему прядь золотистых волос выдрал, с тех пор он их избегает.

– Прикрываешься страхами Апреля, колдун? – в ещё большем хохоте сгибаюсь я, впервые видя смущённый румянец на его щеках.

Неожиданно колдун оказывается рядом, нависает надо мной, не осознавая, насколько близко подошёл. Мой смех застревает где-то в горле вместе с воздухом, я непроизвольно кладу левую ладонь ему на грудь, чтобы он остановился, иначе врежется в меня. Ощущаю, как напрягаются его мышцы под моими пальцами.

– Считаешь, что мне нужно прикрываться кем-то вроде Апреля? Одного из трусов, что спрятал голову в песок, когда Ноябрь подло обманул всех? – он тянет слова, но его угрожающий тон бьёт не хуже позорной пощёчины.

Я открываю рот, но не знаю, что сказать. Колдун вскидывает руку и обхватывает пальцами мою ладонь, что лежит у него на груди. С удивительной нежностью гладит, пока не натыкается на яшмовое кольцо. Я продолжаю носить его, полностью принимая как оберег на удачу.

Лицо колдуна темнеет, он ощупывает перстень. Внезапно хозяин леса отрывает мою ладонь от своей груди. Вся мягкость исчезает из его прикосновений, я вскрикиваю от боли, когда он с нечеловеческой силой сдавливает мои пальцы.

– Яшмовое кольцо! – со странной ненавистью шипит он и дёргает мою руку на себя. – Откуда оно у тебя, княжна?!

Из горла вырывается всхлип и болезненный стон. Другой рукой пытаюсь разжать его захват, чтобы уменьшить давление, но колдун так зол, что не замечает ничего. Ещё немного, и он переломает мне кости.

– Больно, – с трудом выдавливаю я сквозь сжатые зубы.

– Где ты его взяла?! – рявкает он, не ослабляя хватку.

За болью приходит злость, и я пинаю колдуна под коленом.

– Я сказала, что мне больно! – с не меньшей яростью ору на него я.

Нас разбрасывает в стороны, но вовсе не от моего крика или тем более пинка, а от тёплого света, что вырывается из яшмового кольца. Он взрывается сверкающим шаром, и я валюсь в снег, а колдун вовсе отлетает на несколько метров и со стоном спиной врезается в толстый ствол сосны. Не понимая, что произошло, он тут же падает на колени, роняя посох.

Сквозь гул в ушах слышу своё сбитое дыхание, сердце колотится от пережитого испуга, а пейзаж размыт световыми бликами, которые я стараюсь сморгнуть. Мои пальцы трясутся, пока я проверяю, не сломал ли он мне их. Колдун сжал мою руку с такой силой, что остались синяки и кровавые полосы от металла. Не убираю кольцо, а надеваю на другой палец, боясь потерять. Мужчина шарит руками по снегу, находит свой посох и, пошатываясь, поднимается на ноги. Похоже, он тоже не ожидал такого. Колдун встряхивает головой, приходя в себя, я стремительно встаю, вся напрягаюсь, готовая, что он опять бросится на меня. Однако колдун остаётся на месте.

– Откуда у тебя кольцо, княжна? – он больше не кричит, но голос дрожит от едва сдерживаемого гнева.

– Мне его дал мальчишка. На вид ему было лет восемь или девять, светлые волосы…

– …торчат во все стороны, глаза голубые, и на нём дорогой кафтан, но испачканный? – торопит меня колдун.

– Да.

Губы мужчины растягиваются в оскале:

– Март!! – рявкает он так громко, что со всех ближайших сосен и елей падает снег, а птицы стаями взвиваются в небо, напуганные. – Я знаю, что ты где-то здесь!

Колдун начинает вертеться вокруг своей оси, внимательно вглядывается в тени между стволами, словно ищет кого-то.

– Март? – Зрение ко мне возвращается, я с недоумением наблюдаю за нервными движениями хозяина леса.

Впервые вижу колдуна настолько злым, взвинченным и взъерошенным. Его обычно аккуратные волосы в беспорядке после падения.

– Да! – скалится он в злой улыбке, следит будто хищник. – Мальчишка, что дал тебе кольцо, – это Март. Мелкий пройдоха!

Я скептически приподнимаю бровь, вспоминая вымогателя пирогов. Тот мальчик не может быть бессмертным и первым весенним месяцем. Похоже, колдун тронулся умом.

– Ты перепутал. Тот мальчуган был обычным ребёнком, он ковырялся в грязи, подбирая свой янтарь, а потом потребовал, чтобы я ему пирог купила, – убеждаю я.

– Именно! Это точно Март!

– Не требовал я у тебя пироги, ты в меня врезалась, сестрица!

Я вскрикиваю от голоса позади, резко отхожу в сторону и оборачиваюсь. Голова колдуна так же дёргается в направлении мальчишеского голоса.

Это всё тот же мальчуган восьми лет. В точности такой, каким я его и помню. Взлохмаченные светлые волосы, вздёрнутый нос и по-детски наглая улыбка. На нём штаны, заправленные в высокие красные сапожки с загнутыми носами. Белая рубаха с красной вышивкой, а сверху красный с золотом кафтан нараспашку. По дороговизне одежды он бы сошёл за маленького княжича или сына боярина, но грязь на коленях и кафтане выдаёт его неряшливость. Я всё ещё с сомнением оглядываю парнишку, не находя в нём ничего примечательного. Кроме того, что он слишком легко одет для здешнего холода. Вокруг мороз, а мальчуган не трясётся, разве что румянец на пухлых щеках присутствует.

– Март, – кровожадно тянет колдун, направляясь к нам, улыбка с лица мальчика сползает, и он прячется за моей спиной, хватаясь за недавно зашитый кафтан.

Он делает так, как поступил бы любой ребёнок, поэтому я прикрываю его рукой, вставая между мужчиной и странным мальчиком.

– Погоди. Разве он что-то сделал тебе?

Колдун вскидывает на меня белые глаза, словно только сейчас вспомнил о моём существовании.

– Не вмешивайся, княжна. Ты даже не представляешь, что он сотворил.

– Я уже просил у тебя прощения, – вставляет мальчишка.

– Я прощу, когда ты отдашь мне вторую часть души, прохвост! – шипит на него колдун. – Не ври, что не избегаешь меня!

– Я… я всё не мог набраться смелости сказать тебе, – виновато лепечет Март.

– Что сказать? – чуть спокойнее отвечает колдун, но дерево посоха сдавленно скрипит под его пальцами.

– Часть твоей души… видишь ли, тут такая беда. Я её потерял.

– Ты её – что? – бесцветным голосом переспрашивает хозяин леса. Он становится смертельно бледным и даже качается, отчего я дёргаюсь в его сторону, поддерживая под локоть.

– Я её положил в сохранное место, клянусь! – мнётся мальчишка. – Но место то – потерял.

– Как можно потерять то, куда спрятал?! – весь ощетинивается колдун, теряя остатки то ли терпения, то ли рассудка.

– Ты так говоришь, будто это сложно, – беззаботно фыркает Март.

Колдун бросается на мальчишку, явно желая его удавить голыми руками. Ребёнок отбегает в сторону, колдун неловко поскальзывается на собственном снеге и падает. Но его этот позор не смущает. Он вскакивает на ноги и бросается вдогонку. Март вновь бежит ко мне, огибает, используя как препятствие. Мужчина устремляется за ним. Я стою в полном замешательстве, наблюдая, как они гоняются друг за другом. Мальчишка временами смеётся, а иногда взвизгивает, когда руки колдуна слишком близко хватают воздух рядом с его воротом. Колдун кроет первый весенний месяц проклятьями и цветистыми оскорблениями.

Они так продолжают несколько минут, пока колдун не оказывается быстрее, хватает мальчишку за кафтан на груди и с лёгкостью, одной рукой, отрывает ребёнка от земли. Тот начинает капризничать, кричать, а потом плакать и выть, болтая ногами в воздухе.

– Сестрица, помоги! Помоги мне!

– Даже не пытайся, – вновь встряхивает его колдун, обнажая зубы в мрачном оскале. Половина его угольных волос влажная из-за многочисленных падений в снег.

– Сестрица!! – Мальчишка переходит на такой звонкий визг, что колдун морщится, а я подхожу к ним ближе.

– Может, отпустишь его? – аккуратно предлагаю я, касаясь пальцами напряжённой руки колдуна, которая держит ребёнка. – Он всё-таки слабее тебя.

– Мне нравится твоя лесть, княжна, но не обманывайся его внешним видом. Весенним месяцам нравится, как вы, смертные, называете их «младшими братишками». На деле Март бессмертен и может появиться в таком же теле, как и у меня. Просто он любит давить на жалость и клянчить пироги.

– Я не клянчу, – дуется Март.

– Ещё как клянчишь, – отрезаю я, и колдун хмыкает, довольный моей поддержкой.

– Шутки закончились. Говори, где часть моей души? – Он встряхивает мальчишку, и тот скисает, понимая, что ему не вырваться.

– Я правда забыл. Последние годы я к тебе не приходил, потому что искал, куда её дел. Знаю, что она в надёжном месте, но где это место… не помню. Дай мне лет тридцать, и я найду.

– Не дам!

– Ну хоть двадцать!

– Нет!

– А десять?

– Я умираю! И лес умирает вместе со мной! У меня нет и года!! – орёт колдун, а последовавшая за этими словами тишина угрожающе звенит.

Март поднимает голубые глаза. Вмиг веселье, капризы, недовольство и лукавство исчезают. У меня по спине проходит дрожь, теперь отчётливо видно, что глаза мальчишки не принадлежат смертному существу. Его лицо по-прежнему похоже на ребёнка, но губы и брови изгибаются совсем по-другому. Он почти перестаёт моргать, а зрачок сужается и больше не меняет своего размера. Однако после слов колдуна меня это не волнует и не пугает. Я тоже перевожу взгляд на мужчину, осознавая услышанное.

– Если этот лес умрёт – зима никогда не вернётся. Круговорот года будет полностью нарушен. Земля продолжит гнить, и не сразу, но всем смертным, животным и растениям придёт конец, – сухо добавляет колдун и разжимает пальцы. Март падает на снег, но не издаёт и писка. Молча поднимается на ноги как ни в чём не бывало. – У тебя меньше года. Принеси мне вторую часть души.

– Но ты всё равно не сможешь разбить лёд, – неожиданно взрослым голосом говорит Март, своим немигающим взглядом следя за колдуном. – Тот мальчишка, что брыкался и канючил, исчез, уступая место кому-то совсем другому.

– Может, сумею, если буду целым. Не узнаю, пока не попробую.

– Я понял и сделаю всё, что смогу.

Колдун устало отмахивается, словно короткая погоня за весенним месяцем вытянула из него все силы.

– Я пойду в дом первым, княжна. Ты уже знаешь дорогу, возвращайся, когда пожелаешь, – бросает он мне напоследок.

Мы с Мартом остаёмся стоять, пока силуэт мужчины не исчезает среди деревьев. Чуя неладное, я моментально хватаю Март за ворот дорогого кафтана, когда тот превращается в знакомого нахального мальчугана и пытается удрать.

– Не так быстро! – Мне бы стоило бояться его, всё-таки передо мной настоящее воплощение одного из бессмертных двенадцати месяцев, но я не чувствую ни капли благоговения. Мне необходимы ответы. – Расскажи всё.

Я со всей серьёзностью разворачиваю Март к себе. С каждой секундой всё отчётливее понимаю сказанное колдуном, и какой-то неведомый глубинный страх ширится у меня внутри, будто пропасть. Это не тот страх, от которого трясёшься всем телом, это тот, от которого внутри всё замерзает, покрываясь изморозью.

– Расскажи мне правду о Ноябре и зимних братьях. Что произошло? – настаиваю я.

Нехотя, но присаживаюсь на большой камень, когда Март жестом просит меня об этом. Встряхиваю головой, избавляясь от мысли, что здесь колдун часто кормит птиц. Сколько ещё он сможет продолжать это делать? Неужели у него действительно лишь год?

– Я бы хотел сказать, что во всём виноват Ноябрь, но и моей вины не меньше, – серьёзным тоном начинает Март. Он не садится рядом, а продолжает стоять и смотреть в направлении, куда ушёл колдун. – Я начну с начала. Мы – двенадцать месяцев, бессмертные братья друг другу. Это правда, что убить нас нельзя. По крайней мере, ни у кого до сих пор не вышло, но и правда, что самые сложные отношения были с зимними братьями. Не все мы дружны, но я первый иду после них и люблю их не меньше, чем своих весенних братьев. Я чаще остальных бываю среди людей, нравится мне гулять по разным княжеским городам, поэтому слышал все ваши легенды и сказки. Но многое вы не помните. Ты бы видела, сестрица, какие красивые безветренные снежные ночи у Декабря. Насколько морозно дыхание Января, до кристаллов в воздухе. А о братце Феврале смертные говорят как о самом слабом, но не видали они его метелей и снежной мглы.

Вначале его восхищение наполняет меня воодушевлением, я подаюсь вперёд, желая узнать больше, но оглядываюсь вокруг, и радость уходит, оставляя мне ещё большее чувство тоски от мысли, что и этот снег может исчезнуть навсегда.

– Почему колдун сказал, что людям и животным придёт конец?

Март смотрит на меня с жалостью, позволяя осознать, что и я принадлежу к тем, кому, по словам хозяина этих мест, осталось недолго.

– Он говорил о круговороте года. Когда сезоны и месяцы сменяются друг за другом. Никто из нас, включая Ноябрь, не знал, чем обернётся исчезновение зимы. Сами мы открыли важность круговорота, лишь потеряв зимних братьев, а уж людям и подавно этого было не понять. Перемены протекали очень медленно, столетиями, но теперь даже вы, смертные, замечаете последствия. Земля и реки умирают, отравленные мёртвой водой от осеннего перегноя.

– Но перегной питает землю, разве нет?

– Верно, сестрица, но только отчасти. Осенью в земле застаивается дождевая вода, смешивается с перегноем и становится мёртвой. Ничего плохого в ней не было, пока существовал круговорот года, ведь следом за осенью всегда шёл Декабрь, чей снег – настоящая живая вода. Раньше, на протяжении всех трёх зимних месяцев, земля спала, обновлялась, а по весне питалась растаявшей живой водой. Та впитывалась в почву и попадала в реки. Земля и воды после зимы были полны сил и жизни, чтобы помочь цветам и почкам на деревьях распуститься, чтобы летом рос новый урожай и дал возможность людям и животным прожить весь следующий год. Зима была периодом необходимого отдыха для почвы и рек, дабы на протяжении весны, лета и осени цвести и давать богатый урожай для всего живого. Даже мы – месяцы – любим человеческую пищу, хоть она и не обязательна для нашего выживания.

– То есть гниющий урожай – это последствия того, что зимы давно не было? Дальше будет хуже?

– Ты смышлёная, сестрица. Всё схватываешь на лету, – грустно улыбается мне Март и делает несколько широких шагов по снегу, потом разворачивается и повторяет. У него голос взрослого, но он как обычный мальчишка развлекается, пытаясь сделать шаг как можно шире и не упасть.

– Как Ноябрь победил Декабрь? Ты сказал, что убить вас нельзя.

Март замирает, перестаёт дурачиться, а уголки его губ опускаются. Он виновато свешивает голову себе на грудь и теребит край кафтана.

– Ноябрь не побеждал зиму.

– Как это «не побеждал»? – ахаю я.

– Точнее, всё было совсем не так, как в ваших сказках. Ноябрь победил обманом. А для этого обмана использовал доверчивость и расположение Декабря, Января и Февраля ко мне. Добрее всех ко мне был Февраль. Не слаб он, а просто уходил раньше, потому что он последний холодный месяц, и видел, как люди его гнали, разжигая костры и веселясь на Масленицу, восхваляя солнце. Не я его прогонял, он сам отступал, чтобы я мог прийти, радуя смертных своими капелями. Но ты видела, во что превратился мой месяц без зимы, сестрица! – с раздражением топает ногой мальчишка. – Какие там капели?! Снега-то нет! Одна грязь! Было бы как в старые времена, я бы тебе показал, какие быстрые ручейки умею пускать! Потоки звенели как колокольчики, а вся детвора собиралась, чтобы кораблики свои игрушечные на воду поставить. Вот если Апрель спросишь, он тоже не в восторге. Знаменит был мой брат подснежниками своими, как чудом невиданным, где цветы из-под снега вылезают. А теперь что?! Какие же они подснежники, если снега нет? Обычные цветы нынче, и никакого чуда! Вся наша магия и очарование пропали!

Я улыбаюсь от того, как Март всё больше распаляется, негодует, но не выглядит опаснее разозлённого ребёнка. Стучит ногами, капризничает, взмахивает руками. Но я хмурюсь, понимая, что и правда не знаю, какова капель в действительности. А подснежники всегда для меня были просто цветами с таким названием. Оказывается, не только зимы мы не знаем, но и настоящей весны.

– Так что сделал Ноябрь? – подсказываю я Марту, когда тот забывает тему своего рассказа.

– Ах да. Так вот. Февраль позволял мне приходить чуть раньше, поэтому в благодарность каждый год я дарил трём зимним братьям по чарке хмельного мёда. Все знали об этой нашей привычке, которая за столетия стала традицией. Иногда к нам присоединялись другие месяцы, празднуя конец самого сложного зимнего периода. В тот год к нам присоединился Ноябрь. Декабрь, Январь и Февраль доверяли мне, поэтому Ноябрю так легко удалось нас всех одурачить, – взгляд мальчика темнеет, а брови сходятся на переносице. – Если Декабрь – владелец живой воды, то Ноябрь хранит мёртвую. Он добавил её в тот хмель, тем самым отравив зимних братьев. Ослабли они до такой степени, что и руки не могли поднять, поэтому Ноябрь с лёгкостью разрубил их тела.

Я прикрываю рот рукой, с ужасом глядя на Март.

– Но ты сказал, что вы бессмертные!

– Сказал. Тела для нас имеют мало значения. Это лишь форма нашей души, если мы пожелаем. Но, дав зимним братьям мёртвую воду, Ноябрь сделал их уязвимыми и мечом разбил сами их души надвое.

В голове эхом отдаются слова колдуна, когда ещё недавно он бегал за Мартом прямо на этой поляне. Он требовал… вернуть ему часть души. По моему телу проходит крупная дрожь, глаза расширяются.

– Души зимних месяцев разбиты надвое?!

– Ага. Осознав, что происходит, я попытался помочь. Схватил одну половину самого сильного зимнего месяца, чтобы спрятать от Ноября, и притворился, что не знаю, где она. Я долго её хранил, скрывая от осенних братьев, пока они за мной следили, не доверяя. Помню, что нашёл отличное место! Спрятал половину души! Знаю, что надёжно спрятал! Только вот место то потерял.

Я едва слушаю, что он продолжает бормотать. Взглядом бездумно скольжу по заснеженному пейзажу.

– Ты спрятал половину души колдуна… Того колдуна, в чьём доме я живу? И мне предстоит прожить с ним ещё полгода. С тем, кого все люди боятся? – растерянно тараторю я, а Март вновь согласно кивает, никак не замечая моей оторопи. Я сосредотачиваю взгляд на мальчишке, принимая реальность. – Так этого зимнего колдуна в действительности зовут Дфф…

Я не успеваю произнести имя вслух, потому что Март бросается ко мне, закрывает рот обеими руками, вынуждая меня умолкнуть.

– Нет-нет-нет, сестрица! Не зови его по имени! Услышит и станет немного сильнее, а там точно сил у него хватит голову мне открутить!

Я несколько раз моргаю, встречая неприкрытый страх в голубых глазах.

– Я отпущу, но обещай его не звать! Моя голова мне дорога, – предупреждает Март, и я киваю. Мальчик медленно отпускает меня, но не отходит далеко, продолжая с подозрением ждать, что я его обману.

– Так это не выдумки? Станет сильнее, если позвать по имени?

– Да, станет. Это магия настоящего имени.

– Это может помочь ему продержаться дольше года?

– Нет. Максимум усилит его на час, – качает головой весенний месяц. – Однако опасно это для него теперь, раз ему мало осталось. Вначале он станет сильнее, но долго это не продлится. А когда эффект спадёт, то без части своей души ослабнет ещё хуже, чем сейчас.

– Значит, Ноябрь победил обманом, воспользовавшись твоей дружбой с зимними братьями, – подвожу я итог, а Март усердно кивает, довольный, что я правильно его поняла. – Но тогда их можно спасти! Нужно ведь просто соединить их души, зима вернётся, круговорот года восстановится!

Теперь уже Март кивает неуверенно, его сомнение не предвещает ничего хорошего.

– Видишь ли, не все месяцы хотят возвращения зимы, кому-то нравится и без неё, а кому-то всё равно. А если ещё честнее, то лишь я, Апрель и он, – Март выразительно кивает в направлении, куда ушёл колдун, – пытаемся всё исправить.

– Я помогу! – вскакиваю я на ноги, не желая больше думать о смерти хозяина этих мест. – Где части душ остальных?

– Прямо здесь, – улыбается Март, а я оглядываюсь вокруг. – Снег, мороз, холод, ледяные ветра. Колдун хранит это место и первые половины душ своих братьев, но не обрести им плоть и полную силу, не выжить, если вдруг он погибнет.

– Если здесь их половины, то почему они не принимают никакую форму, как это делает колдун?

– Он меньше всех отравленного хмеля выпил. И сказал же я, что намеренно самого сильного спрятал, зная, что он сможет что-нибудь придумать.

– Хорошо. Получается, здесь, в этом лесу, есть по половине от каждого. Где же другие их половины? – нетерпеливо спрашиваю я.

– Вторую половину колдуна я потерял.

– Март! – возмущаюсь я. – Ну как так можно?!

– Хоть ты, сестрица, не ругай. Я найду, клянусь, – тут же морщит нос мальчишка.

– А остальные где?

– Подо льдом, – серьёзно говорит Март, пальцем тыча в сторону заледеневшего озера.