Глава 11

Сидя в кресле у окна, я задумчиво вертела в руках конверт, запечатанный сургучной печатью. Прошла неделя с момента моего прибытия в резиденцию, и семейство, судя по всему, недоумевало из-за отсутствия результатов.

Память Оливии подсказывала, что отец всегда связывался с ней таким образом. Если просто вскрыть конверт и прочитать написанное, можно пустить слезу умиления от искренних слов заботливых родителей, справляющихся о делах дочурки.

Настоящее содержание раскрывалось только если капнуть на пергаментную бумагу каплю крови члена семьи Фарелл.

Я медлила, разглядывая темно-красный сургуч с оттиском фамильного герба — переплетенные ветви терновника и серебряный полумесяц. В груди ворочалось неприятное чувство.

Вздохнув, я вскрыла конверт и бегло пробежалась глазами по подставному тексту, скривившись от раздражения. А затем уколола кончик пальца острием маникюрных ножниц, которые здесь затачивались настолько хорошо, что могли сойти за оружие, и выдавила каплю крови на бумагу.

Буквы поплыли, перестраиваясь, и прежний текст: «Дорогая Оливия, надеемся, твое здоровье в порядке, все ли у тебя хорошо, родная?..», растворился в едва заметной дымке. На его месте проступили новые строки, выведенные резким, узнаваемым почерком отца.

Нахмурившись, я вчиталась уже внимательней.

Ничего неожиданного. Нетерпение, настоятельные рекомендации предоставить найденную информацию немедленно и спрятанное между строк обещание превратить дальнейшую жизнь Оливии в ад, как будто та и без того не была им.

Я сжала конверт в кулаке, чувствуя, как внутри закипает злость.

Письмо полагалось уничтожить после прочтения любым доступным способом, однако я, немного подумав, вложила его в ежедневник со своими заметками.

Не было во мне уверенности, что перед женихом можно вот так просто раскрывать все карты, но меня не переставало преследовать ощущение, что другого выбора попросту нет. И письмо могло стать весомым аргументом в пользу отрицания верности семье Фарелл.

После той встречи в саду Ноймарк не беспокоил меня, дал время поразмыслить над его предложением.

Пальцы невольно коснулись места, где его рука держала меня за подбородок, возвращая мыслями в тот день. Сердце ускорило ритм.

Резко тряхнув головой, я напомнила себе:

«Так, отставить. Ольга, ну ты же взрослая женщина, какого черта?»

Встав, я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Дождь барабанил по карнизам, размывая очертания пустошей за высокими стенами до бесформенных серых пятен.

— Полагаю, других вариантов у меня нет, — пробормотала я и обернулась, сфокусировав взгляд на мертвой горничной. — Отведешь меня к дияру?

Та, как и всегда, молчаливо двинулась к двери, призывая следовать за собой. Мне не оставалось ничего, кроме как сделать это.

Последние несколько дней я много размышляла, и пришла к выводу, что стать союзницей для своего псевдо жениха — самый очевидный выбор, к тому же, рассматриваемый мной изначально.

Мне не нравилось, как происходило наше общение все это время, и не хотелось доверять свою жизнь человеку, который вызывал скорее справедливые опасения, а своими провокациями и вовсе злость и раздражение.

Отправляясь в резиденцию, я надеялась совсем на другое. Но время шло, а других идей так и не возникло.

После последнего разговора оставалась надежда, что этот Ноймарк не так плох, как пытался показаться, прощупывая почву. Кажется, мне даже удалось вызвать в нем интерес и добиться отношения как если не к равной, то по крайней мере способной к взаимовыгодному сотрудничеству.

Хотя питать особые иллюзии я себе запретила, решив по умолчанию относиться ко всему с настороженностью и в любом случае держать ухо востро.

Житейский опыт подсказывал, что если человек готов тебя использовать, это вовсе не значит, что его будет волновать дальнейшая судьба и вообще безопасность союзника. А в том, что совместная работа с дияром будет для Оливии какой угодно, но не безопасной, я не сомневалась.

Умертвие двигалось бесшумно, словно тень, лишь изредка шурша подолом серого платья о каменные плиты. Я шла следом, мысленно прокручивая в голове предстоящий разговор.

Мы миновали три поворота, поднялись по узкой лестнице с витыми перилами, и вот уже перед нами массивная дверь из темного дерева. За ней оказался, судя по всему, кабинет.

Дияра в нем не оказалось.

Я с интересом осмотрелась. Строго, почти аскетично, но с налетом едва уловимой роскоши. Тихой, как сказали бы у нас. Стены, облицованные темным деревом, поглощали свет, на полках теснились фолианты в кожаных переплетах, и свитки, перетянутые шелковыми шнурами.

В центре стоял массивный стол, на котором нарочито призывно лежал ворох бумаг, будто владелец этого места только-только отлучился, чтобы налить себе чашку кофе.

Скептично скривившись, я присела на край мягкого кресла и взяла с журнального столика огромную книгу, на проверку оказавшуюся анатомическим атласом.

Фолиант лежал раскрытым на странице, открывающей раздел, посвященный мозгу, и я с интересом погрузилась в изучение, сравнивая знания местных со своими.

На мгновение оторвавшись от книги, я бросила еще один короткий взгляд в сторону соблазнительно разложенных бумаг, и со вздохом возвела глаза к потолку.

Настолько очевидно, что даже обидно. С тем же успехом Ноймарк мог повесить неоновую табличку: «Страшные и ужасные тайны некроманта. Не смотреть!»

А мне показалось, что за дуру он меня все-таки не держит.

Хотя, надо признать, настоящая Оливия, особенно после угрожающего письма от отца, воспользовалась бы случаем сунуть нос в дела дияра почти наверняка. Слишком напуганная и сломленная, чтобы сориентироваться даже в такой очевидной ситуации.

Будто в ответ на мои размышления, дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился владелец кабинета, очевидно осознавший, что «барышня» ковыряться в его бумагах не собирается.