Глава 25

Дияр, вопреки ожиданиям, импульсу не поддался, разве что взгляд стал таким, что у меня дыхание перехватило. Он медленно поднял руку, коснулся моих волос, неспешно провел пальцами линию от уха вдоль шеи и замер в области ключиц.

Такой невинный жест, но тело отреагировало сносящим голову образом. По нему прокатилась волна мурашек, дыхание стало прерывистым.

Я невольно чуть отклонилась назад, но не отстранилась, натурально сходя с ума от завязавшегося узлом внизу живота возбуждения.

— Дело не только в том, как я выгляжу в момент слияния, Ольга, — низко произнес он, и опустил руку обратно на подлокотник. — Такого рода связь со мной имеет некоторые последствия.

Наверное, стоило прислушаться к его словам, но ощущения настолько захлестнули меня, что я совершенно честно призналась:

— Плевать мне на любые последствия.

Потому что такого притяжения я за всю свою жизнь ни разу не чувствовала ни к кому, и надо быть круглой дурой, чтобы его игнорировать, когда точно знаешь, что оно взаимно.

Не дожидаясь ответа, я подалась вперед и прижалась губами к его губам, резко, почти отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всю страсть, все смятение и жажду, что копились во мне с момента попадания в эту резиденцию. А может, даже всю жизнь.

Реакция последовала незамедлительно.

Ноймарк словно сорвался с цепи, больше не сдерживаясь, он резко привстал, обхватил меня за талию и рывком заставил рухнуть на него, углубляя поцелуй с таким бескомпромиссным напором, что перехватывало дыхание.

Его губы ощущались жесткими, требовательными, а руки горячими и властными: одна сжала затылок, не позволяя отстраниться, вторая скользнула вдоль спины, прижимая меня вплотную к его телу.

Я застонала, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя, как под плотной тканью рубашки перекатываются напряженные мышцы. Он прервал поцелуй лишь на мгновение, чтобы резко выдохнуть мне в губы:

— Потом не жалуйся.

И снова накрыл мои губы своими с еще большей яростью и жадностью, сводя меня с ума.

Его пальцы нащупали край платья, рванули ткань, послышался треск, но уже мне было все равно и на одежду, и на его предупреждение.

Ноймарк резко поменял нас местами, повернув меня так, будто я ничего не весила, и навалился сверху, впечатав мое тело в спинку кресла. Дыхание дияра участилось, а на скулах заиграли желваки.

— Не дергайся и не сопротивляйся, — пророкотал он. — И закрой глаза.

Сознание слишком сильно затуманилось, чтобы задавать лишние вопросы, поэтому я тут же послушно закрыла глаза, страстно желая продолжения.

Однако вместо того, что я могла бы ожидать, я почувствовала, как на живот легла огромная рука со слишком длинными пальцами. Это ощущение немного отрезвило меня, но Ноймарк жестко и настойчиво повторил:

— Замри и не сопротивляйся, иначе тебе будет больно.

Задаться вопросом, что он имеет ввиду я не успела, потому как почувствовала нечто, отозвавшееся внутри уже не возбуждением, а самым настоящим ужасом.

В тело раскаленными иглами вонзились десятки каких-то нитей, проникающих к самым органам и причиняющих жгучую боль. Они меняли что-то внутри меня, перестраивая неведомым образом ткани.

Мне захотелось открыть глаза, но я поняла, что и этого сделать не могу. Более того, не получалось пошевелить даже пальцем, потому как тело не подчинялось. Оно замерло под чужой волей, и ничего не оставалось, кроме как терпеть и дожидаться, когда все закончится.

Боль схлынула так же неожиданно, вместе с тем, как вернулся контроль над телом, и я безвольно обмякла, ощущая, как лоб покрылся испариной.

Я судорожно втянула воздух, пытаясь прийти в себя, но Ноймарк не дал мне времени на осмысление произошедшего, впившись в мои губы с первобытной жадностью.

Распахнув глаза, я поняла, что смотрят на меня те самые черные провалы на месте глаз, но в этот раз они меня не испугали.

Напротив, когда я мельком отметила видоизмененность его рук, одна из которых по-прежнему лежала на моем животе, возникла темная извращенная мысль: «Как они ощущаются внутри»?

Тело оставалось ватным, в нем разливалось эхо перенесенной боли, но запах дияра, его жадные и грубые прикосновения заставили меня быстро забыть обо всем, действуя почти гипнотически.

Рука Ноймарка скользнула под юбку платья, оттянув резинку нижнего белья.

— Пришла в себя? — выдохнул он мне в губы и проник дальше, касаясь пальцами самой чувствительной точки, отчего все мое тело пронзила волна острого, почти невыносимого напряжения.

— Да… — простонала я, прикрыв глаза, и кажется, не столько ответила на его вопрос, сколько попросила о большем.

Ноймарк резко выдохнул, звук получился почти звериным, и скользнул уже вполне обычными человеческими пальцами ко входу, от чего мое тело судорожно выгнулось навстречу его руке, а дыхание превратилось в прерывистый всхлип.

— Смотри на меня, — глухо приказал он, и я распахнула глаза, встречая взгляд уже знакомых глаз, похожих на пасмурное небо, в котором сейчас, казалось, полыхали молнии.

Его пальцы вошли в меня одним коротким рывком, и я замерла, ожидая знакомой резкой боли, той самой, что когда-то обожгла меня в моем прежнем теле в первый раз. Но ее не было. Совсем. Разве что легкий дискомфорт, который быстро отступил, когда пальцы во мне стали резко и ритмично двигаться, заставляя задыхаться от ощущений, хотя для тела Оливии это несомненно был первый такой опыт.

Одним движением Ноймарк поменял нас местами, и я оказалась прижата к креслу спиной к нему. Дияр коленом заставил меня расставить ноги шире, поза получилось откровенно развратной, унизительной и в то же время возбуждающей до дрожи.

Юбка взметнулась, обнажая бедра, и я невольно вцепилась пальцами в подлокотники кресла, пытаясь удержаться в этом положении.

— Посмотри вперед, — коротко приказал мужчина, и его ладонь легла на мою поясницу, надавливая, вынуждая прогнуться.

Я подняла взгляд, с трудом сфокусировавшись, и обнаружила на стене напротив большое зеркало, которое раньше не замечала. В отражении я увидела себя: раскрасневшуюся, с растрепанными волосами и призывно приоткрытыми губами.

А еще я увидела, как дияр навис надо мной, как он сжал мои волосы в кулак, заставив запрокинуть голову и почувствовать всем телом остроту дьявольского сочетания легкой боли, напряжения, желания и подчинения.

Не дав мне опомниться, Ноймарк приспустил штаны, придвинулся и резко вошел в меня, заполнил целиком одним мощным и неумолимым толчком, заставив с губ сорваться такой стон, какой я от себя никогда не слышала.

Выгнувшись дугой, я впилась ногтями в обивку кресла. Ощущения были ошеломительными: его напор, его безоговорочная власть надо мной — все это обрушилось на меня, лишая последних остатков самоконтроля.

Дияр замер на мгновение, позволяя мне привыкнуть, а затем начал жестко и ритмично, без малейшей пощады двигаться. Каждый толчок отдавался во мне волной жара, заставлял исступленно то ли стонать, то ли кричать, забывая обо всем, даже о том, кто я есть.

Ноймарк вдруг замедлил темп и склонился надо мной, надавив всем весом на спину, и еще сильнее потянул за волосы, запрокидывая мою голову на пределе возможного.

— Ты создана для меня, — хрипло выдохнул он мне в ухо. — Ольга…

Звучание моего имени пронзило ослепительной вспышкой, но отвечать я была не в состоянии. Слова растворились в прерывистых стонах, в сбившемся дыхании, в ритме наших тел.

Мир сузился до ощущений: его рук на моей коже, поцелуев на моих шее и плечах, сменявшихся резкими укусами, неумолимого темпа, который вел меня все выше, к какой-то немыслимой вершине.

Все внутри сжималось, нарастало, собиралось в тугой узел, и наконец тело содрогнулось в наслаждении, которое так жаждало.

Ноймарк последовал за мной почти сразу, его движения стали резче, глубже, он глухо зарычал, сжимая меня в объятиях так, что стало трудно дышать. На мгновение он замер, глубоко внутри, а затем медленно, почти лениво, ослабил хватку, позволяя мне обмякнуть в его руках.

И прежде, чем сознание прояснилось, я успела подумать: все, что было до него, не стоило и мгновения этого безумия.