Глава 42

Ноймарк выпрямился, поморщившись от боли в ране, но не обратил на это внимания и с трудом сел, опираясь спиной на обшарпанное изголовье.

— Расскажи подробнее, если версия убедительная, все будет немного проще, — произнес он.

Я сжала значок в ладони, чувствуя, как острые края гравировки оставляют следы на коже.

— Перед смертью Оливия изучала, какие варианты в виде «женихов» ей предстоят, — начала я. — Она узнавала и о тебе, но толком ничего не нашла. А еще она постаралась выяснить, что из себя представляет граф Корвин Варинтон. Тот самый, с которым у отца уже лежит брачный контракт для меня, — я замялась. — Она встречалась с ним в детстве. Еще мальчишкой он имел склонность издеваться над животными, а затем перешел на сверстников.

Я снова сделала паузу, вспоминая обрывки чужих мыслей и чувств, тех, что теперь стали моими.

— Этот герб, — я подняла значок, — принадлежит не Варинтонам, а роду матери Корвина, не официальной жены графа. Когда-то они были знатью, пусть и не самого высокого полета, но их лишили титула за какие-то темные дела. Семья впала в немилость, имущество конфисковали, а имя постарались вычеркнуть из хроник. Но Корвин явно помнит о своих корнях и решил пойти не по тем стопам.

— Звучит стройно, но к сожалению, каким бы моральным уродом ни был этот Корвин, никакой связи с делом я не вижу. Значок может быть попросту краденым, — разочарованно вздохнул дияр.

— Нет, не торопись, — осекла его я. — Я не рассказала тебе, потому что не сочла важным, но в кабинете отца, кроме журнала, я еще и этот контракт бегло изучила. Так вот, там говорилось, что граф Варинтон получает право на использование двух кораблей компании Фареллов ежемесячно, каждый на один рейс по собственному маршруту!

Ноймарк медленно кивнул.

— Теперь вижу связь, — произнес он. — Вероятно, Корвину надоело делить прибыль с бароном, и он решил заключить брачный контракт с Фареллами, чтобы получить «бесплатный» доступ к кораблям компании.

— Такая мысль мне в голову не приходила, — задумчиво протянула я. — Но судя по всему, так оно и есть.

— Одно непонятно, — прищурился Ноймарк. — Почему именно жизнетворцы. Красть обычных жителей города было бы куда удобнее, их пропажа не будет привлекать так много внимания.

— На этот счет идей у меня нет, — нахмурилась я.

Дияр словно очнулся, выпав из собственных мыслей:

— Они и не требуются, ты сделала предостаточно, гораздо, просто намного больше, чем я мог рассчитывать, — Ноймарк вдруг слегка приподнялся на локтях и протянул ко мне руку, а затем тоном, не терпящим возражений, приказал: — Иди сюда.

Я нерешительно подошла ближе, и он, поймав мою ладонь, с настойчивостью потянул меня к себе. Я опустилась на край кровати, а он, не отпуская моей руки, притянул меня еще ближе, так, что я почти склонилась над ним.

Раньше во взгляде дияра читалось многое. В основном ирония и интерес, в последнее время к ним добавилась еще и очевидная страсть. Но сейчас… сейчас он смотрел на меня не просто со страстью, а с какой-то смесью восхищения и обожания.

Сердце пропустило удар.

Так на меня не смотрел никто и никогда.

— Я знал, что ты не из тех, кто прячется за спинами других, — медленно произнес он. — Но не думал, что встретил настолько удивительную женщину.

— Ной… — прошептала я, не зная, что сказать, но он приложил палец к моим губам, заставив замолчать.

— Просто знай, что я не отпущу тебя, — произнес он. — Это против традиций, дияр не вправе удерживать женщину против ее воли. Но тебя я не отпущу. Ольга.

Я замерла, впитывая каждое его слово. В груди что-то сжалось, а затем взорвалось тысячей искр — так сильно отозвались во мне его слова.

Смешно. Просто смешно, что я, прожив довольно долгую жизнь, так и не узнала, что такое по-настоящему влюбиться. И что теперь я слышу подобные слова от того, в ком страшилась увидеть обратное, для кого боялась оказаться мимолетным увлечением.

— Ной… — снова прошептала я, но на этот раз не для того, чтобы возразить или что-то сказать. Просто чтобы произнести его имя, ощутить его вкус на губах, услышать, как оно звучит в этой тишине, наполненной только нашим дыханием.

Я больше не могла сопротивляться этому притяжению. Медленно, почти невесомо, я наклонилась к нему. Мои пальцы скользнули по его щеке, теплой, чуть шероховатой от легкой щетины. Он не двинулся, но я почувствовала, как участилось его дыхание.

А потом я поцеловала его.

И это был не просто поцелуй, это было признание, освобождение, обещание. В нем смешались все чувства, что копились во мне с момента нашей первой встречи: осторожность, благодарность за обещание защиты, страх потерять его, радость от того, что он рядом, и что-то еще. Глубокое, волнующее, почти пугающее в своей силе.

Мир вокруг исчез. Остались только мы двое, в этой тесной комнате с обшарпанной мебелью, с запахом лекарственных трав и едва уловимым морским бризом, доносившимся из приоткрытого окна. Время потеряло смысл.

Когда я наконец отстранилась, дыхание сбилось, сердце колотилось так сильно, что, казалось, его удары отдавались в ушах.

Ноймарк не отпускал меня, его рука все еще лежала на моей спине, пальцы слегка поглаживали кожу сквозь ткань платья.

— Завтра я приду в норму и начну «не отпускать» тебя прямо здесь, — хрипло произнес он. — Имей это ввиду.

Если он правда думал, что я против, то он крайне глубоко заблуждался.