Глава 10

Глава 10

Первые два дня в Корее я прожила так, будто меня кто-то взял за шиворот и просто перенес в другую реальность, не спросив, готова ли я к такому повороту событий. Я почти не помнила, что ела, спала ли вообще, сколько раз говорила с врачами, сколько подписывала бумаг и сколько раз за этот бесконечный, белый, пахнущий лекарствами день успела мысленно развалиться на части и снова собрать себя обратно. Все держалось на одном — мама жива, мама здесь, мама под наблюдением, все будет хорошо. Все остальное казалось второстепенным. И только к вечеру второго дня, когда ее состояние стало ровнее, когда лицо у врачей перестало быть таким хмурым, когда меня наконец уговорили лечь хоть на пару часов, я поняла еще одну вещь, не такую страшную, но от этого не менее важную.

Мне его не хватает.

Не просто как человека, который умеет решать проблемы, разговаривать с врачами таким тоном, после которого они мгновенно начинают работать быстрее, и доставать из воздуха частные самолеты, клиники и связи в министерстве. Не только как мужчины, на которого в критический момент можно опереться так, будто он и правда способен удержать весь мир, пока ты плачешь ему в рубашку. Мне не хватало именно его. Его голоса. Его спокойного, низкого «Полина». Его ладони на моей спине. Его присутствия рядом, от которого у меня, как выяснилось, внутри все собиралось в одно целое и переставало расползаться по швам.

Я лежала на диване, поджав ноги, слушала, как мама ровно дышит, и впервые за последние сутки позволила себе выдохнуть не рвано, а легко, свободно.

И вот в эту самую секунду мне захотелось написать ему. Просто взять телефон и рассказать Артемию, что пока все спокойно, что маме лучше, что я сама еще живая и даже, кажется, впервые за долгое время не в состоянии паники.

Я долго смотрела на экран, как будто от того, насколько правильно я подберу слова, зависело что-то очень важное. А потом все же написала:

— У нас все хорошо. Маму перевели в хорошую палату, врачи говорят, что состояние стабильное. Я наконец-то немного выдохнула. И, да, я все-таки поела.

Ответ пришел моментально.

— Я рад за последнее не меньше, чем за первое. Ты сама как? Только честно.

Я улыбнулась раньше, чем успела это осознать. Вот ведь. Вокруг другой язык, другая страна, чужая клиника, мама после капельниц, я в мятой одежде, голова гудит от усталости, а он все равно умудряется звучать так, будто мы продолжаем разговор, начатый где-то на его кухне, и просто на минуту отвлеклись.

— Честно? Очень устала. Очень боюсь. Но уже не чувствую, что у меня земля уходит из-под ног. Это, оказывается, огромная разница.

— Я бы очень хотел сейчас оказаться рядом, и заставить тебя лечь и поспать хотя бы часов шесть.

Я медленно перечитала это сообщение. Потом еще раз.

— Ты опять все хочешь решить за меня.

— Нет. Я просто очень хорошо представляю, как ты выглядишь сейчас, когда держишься из последних сил и всем рассказываешь, что у тебя все нормально.

— И как же я выгляжу?

— Упрямо. Красивая, но бледная. И такая, что мне хочется забрать тебя оттуда хотя бы на час.

Я уставилась на экран, потом перевела взгляд на маму, потом снова на телефон. И впервые за долгое время у меня появилось это странное ощущение не просто тепла, а чего-то мягкого, почти болезненного, что расправляется внутри и становится слишком большим, чтобы дальше притворяться, будто его нет.

Я написала ему:

— Ты сейчас говоришь вещи, после которых приличным девушкам полагается краснеть.

Он ответил:

— Ты покраснела?

— Нет.

— Значит, недостаточно стараюсь.

Я тихо фыркнула, и улыбнулась.

С этого вечера мы начали переписываться постоянно. Не каждую минуту конечно, но намного чаще и больше чем раньше. Я просыпалась и видела его короткое «Как прошла ночь?» или «Ты поела?». Я писала ему после утреннего обхода, он отвечал, даже если был на совещании или в машине. Если я слишком долго молчала, он не обрушивал на меня истерику из десяти сообщений подряд, но обязательно присылал одно, очень спокойное и очень раздражающе точное:

— Ты занята или опять решила геройствовать в одиночку?

И я, закатывая глаза, отвечала:

— Занята.

— Хорошо. Как освободишься — напиши.

Это была не слежка. Не контроль. Не та неприятная, липкая форма внимания, от которой хочется спрятаться. Это было что-то другое. Он будто просто держал меня в поле зрения, чтобы не потерять.

Через несколько дней мы начали звонить друг другу. Сначала по делу. Потом уже не только по делу. Иногда я звонила сама, потому что вечером вдруг становилось особенно грустно, а у него голос был таким, от которого грусть отступала. Иногда он звонил просто, чтобы услышать, как прошел день, и я, сначала отвечала ему сухо и по делу, но постепенно стала рассказывать ему все. Про переводчицу, которая все время говорила очень бодро, про маму, которая, придя в себя окончательно, первым делом спросила, не поседела ли я от нервов. Про корейскую еду, к которой я относилась с уважением, но без особого доверия. Про то, что одна медсестра здесь напоминает мне школьную учительницу химии, только она ее добрая версия.

Он слушал очень внимательно. Не переводил разговор на себя. Просто слушал. Иногда смеялся. Иногда задавал вопросы. Иногда говорил что-то такое простое, от чего я потом еще полчаса сидела и смотрела на телефон с глкпой улыбкой.

Однажды вечером, когда мама уже спала после очередного обследования, я вышла в маленькую комнату отдыха на этаже, села у окна и сама ему позвонила. В Москве был поздний вечер, и я уже собиралась заранее сказать, что если он занят, то поговорим позже, но он ответил после первого же гудка.

— Полина…

И вот от одного того, как он произнес мое имя, у меня вдруг все внутри так сжалось...

— Ты спал? — спросила я тихо.

— Я что, похож на человека, который спокойно спит, пока ты в другой стране одна?

— Вообще-то я не одна. Я с мамой. С десятком врачей и переводчицей. И еще тут есть аппарат, который орет, если я слишком долго на него смотрю.

Он тихо усмехнулся.

— Это не считается.

Я поджала под себя ноги и уставилась в черное стекло окна, где отражалась я сама — уставшая, бледная, с собранными кое-как волосами, но уже не такая потерянная, как в первые дни.

— Ты как? — спросила я после паузы. — Только не говори «нормально». Я уже слышу, когда ты врешь.

— Это очень неприятный навык с твоей стороны.

— Отвечай.

Он выдохнул, и даже через телефон я почувствовала, как он устал.

— Скучаю. Злюсь, что не могу быть рядом. Пытаюсь работать как обычно, но получается так себе. Бабушка делает вид, что не следит за мной, а сама вчера три раза спросила, почему я ем как человек, которого бросили.

Я прикусила губу, чтобы не засмеяться слишком громко.

— И почему?

— Потому что меня действительно оставили без присмотра, — невозмутимо ответил он.

— Боже мой, какой ты драматичный.

— Это не драматичность. Это констатация факта.

Я замолчала. И вдруг ясно поняла, что мне хочется сейчас не телефон в руках держать, а его ладонь. Почувствовать пальцы, запястье, тепло кожи. Настолько ясно, что пришлось отвернуться от окна и потереть лоб, будто это поможет.

— Полина, — тихо позвал он. — Ты там?

— Да.

— О чем ты сейчас думаешь?

Я усмехнулась.

— О том, что ты задал очень недобный вопрос.

— Значит, важный.

Я несколько секунд молчала. Потом все-таки сказала честно:

— О том, что мне тебя не хватает сильнее, чем я готова была признать.

Он тоже замолчал.

— Полина, — сказал он наконец так тихо, что у меня по коже мурашки пошли. — Повтори.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я и так уже сказала слишком много.

— Нет. Не слишком много. Ровно столько, сколько мне нужно было услышать.

Я закрыла глаза и прислонилась затылком к стеклу.

— Ты ужасный человек.

— Да. Но твой.

И вот на этой фразе мне вдруг стало спокойно. Как будто он сказал вслух то, что я уже и так знала, просто никак не могла аккуратно положить у себя в голове.

Мы начали присылать друг другу фотографии. Смешные, бытовые, почти глупые. Я отправляла ему селфи где была с маской на лице и, собранными в нелепый пучок волосами.

— Вот твоя невеста купается в зарубежной роскоши.

Он ответил через минуту.

— Во-первых, ты очень красивая. Во-вторых, я бы эту невесту прямо сейчас забрал домой, завернул в одеяло и никуда больше не отпускал.

— Ты в курсе, что с тобой невозможно флиртовать спокойно?

— А кто сказал, что я хочу флиртовать спокойно?

Я фотографировала маму, когда та уже могла улыбаться и даже тихо ворчать на местную еду, а он в ответ присылал бабушку, которая сидела в саду с клубком ниток и делала вид, что вообще ни разу не позирует.

— Бабушка велела передать, что ты слишком похудела на больничной еде и ждет твоего возвращения, чтобы кормить тебя блинами с медом.

— Передай ей, что я стараюсь кушать хорошо, и что если она меня откормить, я начну сопротивляться.

— Не начнешь.

— С чего ты взял?

— Я уже знаю твои слабые места.

— И какие же?

— Мед, теплый плед и мужчина, который смотрит на тебя влюбленными глазами.

Я тогда сидела на стуле у маминой кровати, читала это сообщение и так улыбалась, что мама, открыв глаза, сразу прищурилась.

— Полиночка, — сказала она слабым, но очень заинтересованным голосом. — Ты мне ничего не хочешь рассказать?

Я чуть не выронила телефон.

— О чем?

— О том, почему у тебя лицо такое, будто ты не в больнице, а где-то совсем в другом месте.

Я отмахнулась, конечно. Сказала, что это просто хорошие новости по анализам, просто врач сегодня был оптимистичнее, просто я выспалась. Мама посмотрела на меня тем самым взглядом, которым смотрят женщины, родившие тебя и точно знающие, когда ты врешь, но спорить не стала. И, если честно, я была ей за это очень благодарна. Потому что сама еще не до конца понимала как ей об этом рассказать.

Дни шли медленно и быстро одновременно. Мы пробыли в Корее почти месяц, и этот месяц был как отдельная маленькая жизнь, в которой все стало по-другому. Сначала я жила только страхом за маму. Потом к страху примешалась надежда. Потом появилась усталость такого уровня, когда ты уже смеешься не потому, что смешно, а потому что иначе заплачешь. Потом пришло облегчение, когда операция прошла успешно, а мама начала уверенно идти на поправку. И все это время рядом со мной был Аретемий. Не физически. Но так ощутимо, что иногда мне казалось, будто стоит обернуться — и вот он стоит у двери палаты, большой, хмурый, с пакетом еды и вопросом, почему я опять не ела нормально.

Однажды ночью, когда мама уже крепко спала, а я сидела рядом и листала наши сообщения за последние недели, я вдруг осознала, что в них нет ничего «случайного». Там не было пустого флирта ради флирта. Не было игры «кто первый растает». Не было красивых фраз просто потому, что так положено по жанру жизни. Там было все настоящее. Очень тихое, очень упрямое, очень нежное.

Он писал мне:

— Пожалуйста, не стой одна в коридоре, если тебе плохо. Сядь, позвони мне, поругайся на меня, но не стой одна.

Или:

— Я сегодня проезжал мимо кондитерской, у них новые пирожные, когда вернешься, то обязательно их попробуем.

Или:

— Бабушка спрашивает, когда ты вернешься, потому что пирог без тебя есть неинтересно.

Или просто:

— Я скучаю. Так уже можно говорить без того, чтобы ты фыркала?

А я отвечала ему:

— Уже можно.

Или:

— Я сегодня весь день хотела положить голову тебе на плечо. Скучаю.

Или:

— Не привыкай, но да, мне тоже тебя не хватает.

А потом перестала писать «не привыкай». Потому что это стало смешно. Он уже привык. Я уже привыкла. Мы оба давно это знали.

Когда врач наконец сказал, что маму можно выписывать, я сначала даже не поверила. Слишком много было этих «еще пару дней», «надо посмотреть динамику», «важно не торопиться». А тут вдруг — можно собираться. Впереди еще обследования, рекомендации, таблетки, план восстановления, но в целом — все, этот этап закончился.

Я позвонила Артемию сразу же, едва вышла в коридор.

— Нас отпускают, — сказала я, и голос у меня почему-то дрожал сильнее, чем в день операции.

— Когда?

— Завтра утром.

Он выдохнул так, будто сам все это время стоял у дверей клиники и только сейчас ему разрешили сесть.

— Хорошо. Очень хорошо. Полина…

— Что?

— Ты вернешься.

Я прислонилась спиной к стене и прикрыла глаза.

— Да.

— Я приеду в аэропорт.

— Даже не сомневалась.

— И правильно.

Я улыбнулась. Потом немного помолчала и сказала уже тише:

— Мне кажется, я сейчас начну нервничать сильнее, чем перед вылетом сюда.

— Почему?

— Потому, что когда летела сюда, у меня не было времени думать. А теперь есть.

— Тогда не думай слишком много.

— Сказал мужчина, который сам думает так, что я это через телефон слышу как его мозги шевелятся.

На следующее утро мы ехали в аэропорт, мама держалась очень достойно, даже шутила, что реабилитация за границей — это, конечно, не то путешествие, о котором она мечтала, но тоже пойдет. Я улыбалась, поправляла ей плед, отвечала медсестрам, следила за документами и все время ловила себя на одном — я считаю минуты…

Когда двери аэропорта открылись и я вышла в общий зал, мне понадобилось меньше секунды, чтобы его увидеть.

Он стоял чуть в стороне от людского потока. Огромный. Со своей этой невозможно прямой спиной. И смотрел только на меня. И было в этом взгляде что-то такое, что меня в прямом смысле качнуло.

Он нервничал.

И это было страннее всего. Потому что Артемий, которого я знала, мог злиться, ворчать, все решать, и даже не спать ночами. Но нервничать вот так, открыто, не умея спрятать это за своей медвежьей невозмутимостью, — это было что-то такое нежное, что у меня внутри все сразу стало мягким.

Я сначала пошла быстро. Потом еще быстрее. И вдруг он оказался совсем близко. И мы оба остановились на секунду, как будто хотели рассмотреть друг друга получше, убедиться, что все это правда.

Он смотрел на меня так, будто в голове у него одновременно было слишком много всего — радость, облегчение, недоверие, усталость и какая-то почти детская растерянность от того, что я и правда здесь.

А потом он сказал тихо, хрипловато:

— Ты долго.

Я почувствовала, как губы сами расползаются в улыбке, и спросила, уже зная ответ, но все равно жадно желая его услышать:

— Скучал?

Он даже не сделал вид, что можно ответить как-то по другому.

— Очень.

И все. После этого я уже не выдержала, шагнула к нему и просто влетела в его объятия. Он поймал меня сразу, крепко, уверенно, будто все это время держал себя только ради этой секунды. Я уткнулась лицом ему в шею, вдохнула его запах — свой, знакомый, родной уже до какого-то почти болезненного счастья — и поняла, что вот сейчас, именно сейчас, у меня внутри все наконец встало на место.

— Привет, — прошептала я.

— Привет, — так же тихо ответил он, и прижал к себе еще крепче. — Все. Ты дома.

И от этой простой фразы мне захотелось то ли расплакаться, то ли поцеловать его немедленно прямо здесь и сейчас.

Он чуть отстранился, только чтобы посмотреть мне в лицо. Я тоже подняла голову, и мы несколько секунд просто молча смотрели друг на друга. И в этом молчании было уже все, что я раньше не решалась назвать: тоска, нежность, облегчение, голод по прикосновениям, то самое «ты нужен мне», которое в Корее наконец выросло и оформилось в искреннее чувство.

Я подняла руку, коснулась его щеки, провела пальцами по бороде и тихо сказала:

— Я так скучала, что сама себе уже надоела с этим.

Он усмехнулся очень коротко, и накрыл мою ладонь своей.

— Скажи еще раз.

— Что именно?

— Что скучала по мне.

Я почувствовала, как щекам становится жарко. Вот ведь. Все же уже ясно, все уже случилось, а все смущаюсь как первый раз.

— Артемий, не наглей.

— Я жду.

Я закатила глаза, хотя улыбка сама лезла наружу.

— Скучала. Очень-очень сильно скучала. Доволен?

— Очень, — сказал он тихо. — Настолько, что сейчас, наверное, скажу что-нибудь совсем неуместное.

— Например?

— Например, что я еле дожил до этого дня.

У меня от этих слов в груди так сильно толкнулось сердце, что пришлось на секунду отвернуться, будто я вдруг заинтересовалась чемоданами.

— Ты ужасный человек, — пробормотала я.

— Знаю, ты мне это сказала уже сто раз.

Он сделал вдох, потом еще один, и я вдруг почувствовала, что между нами что-то меняется. Он вдруг стал серьезнее, собраннее. Как будто не просто ждал меня, а готовился к чему-то.

Я перевела на него взгляд и сразу поняла: сейчас что-то будет.

— Полина, — сказал он тихо. — Подожди секунду.

— Что ты…

Но договорить я не успела. Он отпустил мою руку только для того, чтобы полезть в карман джинс, и через мгновение у меня перед глазами уже была маленькая коробочка.

Я уставилась на нее так, будто это был какой-то совершенно посторонний предмет, не имеющий отношения ни к нему, ни ко мне, ни к нашей жизни вообще. Потом подняла глаза на него. Потом снова на коробочку. И только после этого наконец начала дышать.

Он, к моему удивлению, выглядел не торжественно. Не пафосно. Не как мужчина, который сейчас устроит красивую сцену на публику. Он нервничал по-настоящему. И от этого все происходящее стало еще реальнее.

— Артемий…

— Подожди, — сказал он, и я послушно замолчала.

Он открыл коробочку. Кольцо блеснуло в свете аэропортных ламп, но я почти не смотрела на него. Смотрела на Артемия.

— Теперь не по контракту, — сказал он, и голос у него был очень ровный, но я уже слишком хорошо его знала, чтобы не услышать, как много в этот голос вложено. — Не потому, что клан давит. И не потому, что кто-то чего-то ждет. Я и так все давно для себя решил, ты это знаешь. Но сейчас я хочу спросить тебя как положено. По-настоящему.

Он сделал маленькую паузу, как будто и сам не до конца верил, что произносит это вслух.

— Полина, ты будешь моей женой?

Мир вокруг, конечно, никуда не исчез. Люди шли мимо, кто-то что-то говорил, кто-то вез чемодан, объявление проскрипело по громкой связи, мама сидела в кресле за спиной и все прекрасно видела. Но в ту секунду для меня действительно остался только он. Его лицо. Его взгляд. Его рука с этой маленькой коробочкой. И очень ясное: я хочу. Не потому, что он сильный, надежный, богатый и умеет решать невозможное. А потому что это он. Потому что именно рядом с ним я впервые за долгое время чувствую себя не загнанной, не одинокой, а самой счастливой.

Я, кажется, улыбнулась раньше, чем ответила. Почувствовала, как от этой улыбки у меня дрожат губы, как глаза предательски щиплет, и все-таки сказала:

— Да.

Он замер.

Я даже чуть нахмурилась.

— Артемий?

— Не расслышал ничего, — наигранно проворчал он.

Я засмеялась сквозь слезы, шагнула ближе и положила ладонь ему на грудь.

— Да. Да, много раз да, медведь. Буду!

Вот тогда он широко улыбнулся, достал кольцо, взял мою руку и надел его на палец.

— Все, — сказал он тихо, глядя на меня. — Теперь уже точно моя.

Я фыркнула сквозь слезы и крепко его обняла.