Глава 9

Глава 9

Полина

Я просыпалась тяжело и медленно, будто пыталась выбрать из очень густого желе их стара и усталости. За последние сутки смешалось вообще все: звонок врача, мамино лицо, запах больницы, Артемий, его руки на моих плечах, его голос, слишком спокойный для такого нервного утра, и это бесконечное внутреннее напряжение, в котором ты вроде уже перестала плакать, но все еще не можешь дышать нормально. Сначала я даже не поняла, где нахожусь. Потом увидела бледный свет из окна, услышала тихое гудение аппаратов, перевела взгляд на маму и только тогда окончательно пришла в себя.

Мама спала спокойно. На мониторе цифры уже не казались мне страшными, врач заходил дважды, и оба раза говорил одно и то же — состояние стабильнее, кризис удалось остановить, нужно наблюдать, но самое страшное уже позади.

Вип-палата, в которую нас перевели благодаря Артемию, выглядела так, будто кто-то очень богатый однажды решил, что людям полезно для выздоровления находится в таком красивом месте. Большая и многофункциональная кровать для мамы, удобное кресло, маленький столик, холодильник, отдельная ванная, плотные шторы и диван, на котором я сейчас и лежала, укрытая пледом, не сразу вспомнив даже, как на него перебралась. Наверное, медсестра помогла, потому что я сама помнила только, как сидела рядом с мамой, держала ее за руку и не хотела отходить ни на шаг.

Я села, потерла лицо и первым делом потянулась к телефону. Время уже было позднее, почти ночь. И я вдруг очень ясно поняла, что хочу написать Артемию. Не потому, что так надо. Просто мне хотелось, чтобы он знал: с маме стало лучше. И мне тоже стало чуть лучше. И еще… мне захотелось чтобы он был рядом, пусть и через экран.

Я открыла сообщения, несколько секунд смотрела на пустое окно диалога, а потом написала:

— Маме лучше. Врачи говорят, состояние стабилизировалось. Мы уже в вип-палате. Спасибо тебе еще раз.

Отправила и почти сразу почувствовала себя глупо. «Спасибо тебе еще раз» — ну вот что за фраза, как будто можно одним «спасибо» закрыть все, что он сделал за эти два дня. Я уже хотела убрать телефон, но он ответил почти мгновенно, будто ждал.

— Я очень рад! Ты сама как?

Я уставилась на эти три слова — «ты сама как?» — и вдруг в горле снова встал ком. Потому что весь день мне задавали вопросы про маму, про давление, про анализы, про препараты, а он спросил про меня.

— Живая. Устала ужасно, но паники уже нет.

Он ответил не сразу, секунд через двадцать, и за это время я успела представить, как он сидит дома, может быть, рядом с бабушкой, может быть, с чашкой чая, может быть, смотрит в экран с тем самым сосредоточенным лицом, которое у него бывает, когда он хочет сказать что-то важное и не знает, как сделать это проще.

— Тебе надо поспать. Хотя бы немного. И поесть. Не спорь.

Я невольно улыбнулась.

— Снова командуешь?

— А как иначе?

— А если я не хочу есть больничную еду?

— Значит, завтра я привезу тебе нормальную.

Я смотрела на экран и улыбалась как идиотка.

— Не надо ничего везти. Правда. Ты и так сделал слишком много.

Ответ пришел почти сразу:

— Полина, у меня есть очень плохая новость для тебя.

— Какая?

— Я не умею делать «достаточно». Либо делаю, либо нет.

Я тихо фыркнула, тут же прикрывая рот ладонью, чтобы не разбудить маму.

— Вот в это я как раз охотно верю.

— Тогда не спорь. И постарайся не засиживаться до утра. Тебе надо отдыхать.

Я закусила губу и написала уже чуть мягче, чем собиралась:

— Хорошо. Но и ты тоже отдыхай. Поешь нормально. И бабушку успокой. Она наверняка накрутила себя хуже меня.

Он ответил через минуту. Я почти видела, как он читает это и хмурится, потому что его собственное состояние кто-то осмелился заметить.

— Бабушку уже успокоил. Насчет еды подумаю.

— Нет, не подумаешь. Поешь.

— Какая ты грозная, когда сидишь в больнице.

— Представь, какая я буду грозная, если увижу тебя завтра бледным и голодным.

Он прислал короткое:

— Испугался.

А потом еще одно:

— Завтра с утра заеду к тебе.

— Буду ждать, — написала я и только после того, как сообщение улетело, поняла, что снова глупо улыбаюсь.

Ответа не было почти минуту, а потом пришло:

— Я тоже буду ждать.

Я еще долго смотрела на экран, потом все-таки отложила телефон и легла обратно на диван. В палате было тихо. Мама дышала ровно. За окном было уже совсем темно. И впервые за весь день мне не хотелось плакать.

На следующее утро меня разбудил деликатный стук в дверь, а потом медсестра, улыбаясь, сообщила, что ко мне пришли. Я сначала даже не поняла, о ком речь. А потом, конечно, поняла и внутри у меня все как-то радостно подпрыгнуло.

Он вошел через секунду с таким количеством пакетов, будто собирался не навестить человека в больнице, а организовать здесь маленький, но уверенный филиал дома. В одной руке у него была спортивная сумка, в другой — пакет с фруктами, на локте висел еще какой-то пакет, и по лицу у него было видно, что все это он считает абсолютно нормальным.

— Ты с ума сошел? — выдохнула я первым делом, пока он еще не успел ничего сказать. — Зачем так много?

— Доброе утро, Полина, — невозмутимо ответил он, ставя пакеты на стол. — Я тоже рад тебя видеть.

— Не уходи от темы. Ты зачем это все привез?

Он пожал плечами.

— Одежда. Еда. Фрукты. Нормальный чай. Зарядка. Плед. Крем для рук, зубная щетка, паста и шампунь. И еще пара вещей, которые, по моему мнению, тебе пригодятся.

Я уставилась на него.

— Крем для рук?

— Бабушка сказала, что женщинам в стрессовых ситуациях всегда нужен крем для рук. Я не стал спорить.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Боже. Вы с бабушкой — страшная сила.

— Я знаю.

Он подошел ближе, посмотрел сначала на маму, потом на меня, и в этом взгляде было столько спокойной, собранной заботы, что у меня снова защипало глаза.

— Как она?

— Лучше, — ответила я уже тише. — Правда лучше. Врач утром сказал, что ночь прошла спокойно.

Он кивнул, а потом просто раскрыл руки, будто не предлагал, не спрашивал, а точно знал, что мне это нужно. И я даже думать не стала. Просто шагнула к нему, уткнулась носом ему в грудь и обняла так, будто мы не виделись не ночь, а неделю.

Он сразу обнял меня в ответ, крепко, но осторожно, одна рука на спине, вторая в волосах, и от этого движения мне стало так спокойно, будто кто-то внутри наконец отпустил пружину.

— Я же сказала, не надо было столько всего тащить, — пробормотала я куда-то ему в рубашку.

— Еще скажи, что тебе не нужен был шампунь и зубная щетка, — так же тихо ответил он.

Я фыркнула, и только сильнее прижалась к нему, и он, кажется, понял, что сейчас не надо ничего говорить. Мы так и стояли какое-то время, молча, переплетя пальцы одной руки, пока другой он медленно гладил меня по волосам, будто успокаивал ребенка.

Потом он все-таки чуть отстранился, взял меня за руку и усадил на диван, а сам сел рядом, так близко, что наши плечи были прижаты.

— Ты ела? — спросил он.

— Это сейчас будет допрос с пристрастием?

— Да.

— Немного ела.

— Это значит нет.

— Это значит не так много, как тебе хотелось бы.

Он открыл контейнер с едой, от которого пахло чем-то домашним и очень не больничным.

— Значит, сейчас будешь есть нормально.

— Ну вот опять раскомандовался!

Он посмотрел на меня с той самой спокойной уверенностью, от которой хочется одновременно закатить глаза и положить голову ему на плечо.

— Перестань тратить силы на бесполезное сопротивление и ешь.

Я все-таки закатила глаза, но контейнер взяла. Он следил за мной так внимательно, будто я была не взрослой женщиной, а проблемным пациентом, которого надо проконтролировать, чтобы тот съел все до последней ложки.

Пока я ела, он рассказывал, с кем еще поговорил, какие бумаги уже готовы, кто будет нас встречать в Корее. Говорил спокойно, по делу, но так, что я слышала в этом не отчет, а попытку снять с меня хоть часть тревоги. И это работало.

Перед тем как уйти, он встал рядом, а я вдруг совершенно внезапно для самой себя поднялась на носочки, притянула его за шею и быстро поцеловала в щеку.

Это было что-то между благодарностью, нежностью и очень странным порывом. Но в тот момент это казалось единственно правильным.

Он замер на пару секунд. А потом я с каким-то почти неприличным удовольствием заметила, как у него по скулам пошел легкий румянец.

— Ого, — тихо сказала я, отступая на шаг. — Ты покраснел.

— Нет, — слишком быстро ответил он.

— Да, — так же быстро ответила я. — И это, между прочим, очень полезное знание.

Он смотрел на меня так, будто одновременно хотел возмутиться, обнять и сделать вид, что ничего не было.

— Полина…

— Все-все, иди, — усмехнулась я. — А то я сейчас совсем обнаглею.

Он ушел, но к вечеру приехал снова. Ненадолго, всего минут на сорок. Привез еще фрукты, какие-то вкусные йогурты, и опять сел рядом, прижавшись плечом.

Мы говорили тихо, почти шепотом, чтобы не будить маму. Я рассказывала, как она сегодня открывала глаза и даже что-то пыталась сказать. Он слушал, иногда касался пальцами моих пальцев, и от этих легких прикосновений у меня внутри разливалось очень приятное тепло.

Так прошел еще день. Потом еще один. Я почти перестала замечать, как тянутся часы, потому что все время была при деле: мама, врачи, звонки, бумажки, еда, сон урывками, и постоянное ожидание новостей. Артемий приезжал. Не всегда надолго, но каждый раз так, будто не мог не приехать. И с каждым таким приездом мне становилось спокойнее, будто в мире по-прежнему есть одна очень большая, очень упрямая и очень надежная точка опоры.

На третий день врач вошел в палату с таким серьезным лицом, что у меня сердце провалилось куда-то вниз. Я встала так резко, что чуть не опрокинула стул, а он вдруг улыбнулся.

— Ну что вы так сразу пугаетесь, — сказал он. — У нас хорошие новости. Состояние вашей мамы более чем стабильно. Анализы лучше. Давление держится в пределах нормы. Если до утра ничего не изменится, завтра можно вылетать.

Я, кажется, даже не сразу поняла о чем он говорит.

— В смысле… завтра? — переспросила я глупо.

— В прямом, — кивнул он. — Вас там уже ждут. Документы подготовлены. С нашей стороны препятствий нет.

Меня затрясло. Я села обратно на стул, потому что ноги внезапно стали очень слабыми.

— Спасибо, — выдохнула я. — Господи… спасибо.

Когда врач ушел, я еще несколько секунд просто сидела, глядя в одну точку, а потом схватила телефон и набрала Артемия. Он ответил после первого гудка.

— Да.

— Нам разрешили лететь, — сказала я быстро. — Завтра. Если до утра все будет так же, мы завтра вылетаем.

Несколько секунд он молчал, и я уже испугалась, что связь прервалась, но потом услышала его выдох.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо. Чем раньше, тем лучше.

— Да, — кивнула я, хотя он не мог этого видеть. — Да. Просто… это так быстро.

— Так и должно было быть, Полина. Мы и так достаточно ждали.

Я прикусила губу, потом все-таки сказала, чувствуя себя при этом ужасно неловко:

— Артемий… мне нужна от тебя еще одна помощь.

— Любая, — ответил он сразу.

— Мне… — я запнулась, потому что просить о таком было почему-то особенно стыдно. — Мне нужно, чтобы ты собрал мне чемодан. Я просто не могу сейчас уйти из больницы и… боюсь что-нибудь забыть.

Он молчал ровно столько, сколько человеку нужно, чтобы не засмеяться от умиления.

— Ты сейчас очень стараешься не чувствовать себя беспомощной, да?

— Да, — честно призналась я.

— Не надо. Список мне скинь.

— То есть тебя вообще не смущает, что я доверяю тебе собрать мой чемодан?

— Меня скорее смущает, что ты думаешь, будто я с этим не справлюсь.

Я все-таки улыбнулась.

— Ладно. Список пришлю. Спасибо тебе.

— Через несколько часов буду.

Артемий приехал примерно через три часа. С большим чемоданом, сумкой и еще одной маленькой сумочкой.

— Я же сказала немного, — пробормотала я, глядя на чемодан.

— Это немного, — невозмутимо ответил он. — Остальное бабушка не дала положить.

— Мне страшно представить, что было в «остальном».

— Все только самое неоходимое.

Я села рядом с чемоданом, расстегнула молнию и увидела внутри аккуратно сложенные вещи. Джинсы, футболки, теплая кофта, белье, косметичка, фен, зарядки, даже мои любимые носки.

— Это как ты так аккуратно… — начала я и замолчала.

— Бабушка помогла, — сказал он. — Я бы без нее не нашел и половину из этого. А вторую половину, скорее всего, сложил бы так, что ты меня вспоминала бы недобрым словом в Корее.

Я рассмеялась сквозь подступившие слезы и подняла на него взгляд.

— Спасибо.

Он сел рядом.

— Я рад, что вы так скоро сможете вылететь, — сказал он тихо. — Правда. Чем быстрее вы окажетесь там, тем лучше. Но мне жаль, что я не смогу поехать с тобой.

Я повернулась к нему. Он смотрел прямо перед собой, и по лицу у него было видно, что это не формальная вежливость. Ему правда жаль.

— Я бы поехал, если бы мог, — добавил он уже тише. — Но сейчас не могу бросить все. У клана слишком много завязано на мне. И я… — он выдохнул. — Я злюсь на это.

Я осторожно коснулась его щеки ладонью. Он сразу повернул голову ко мне, и в глазах у него была такая усталость, что мне захотелось обнять его первой.

— Все в порядке, — сказала я мягко. — Правда. Ты и так сделал для нас больше, чем кто-либо вообще мог сделать. И если бы ты поехал, это было бы… слишком. Я и так уже не знаю, как тебя благодарить.

— Не надо благодарить, — привычно ответил он.

— Надо, — так же привычно не согласилась я.

Он чуть усмехнулся, накрыл мою руку ладонью и на секунду прикрыл глаза.

— Береги себя там, — сказал он.

— Ты говоришь это так, будто я еду в опасное место.

— Для меня сейчас все, где нет меня рядом с тобой, похоже на опасное место.

Я тихо выдохнула и, не убирая руки, погладила его по щеке большим пальцем.

К вечеру он уехал, а я еще долго сидела рядом с чемоданом и смотрела на аккуратно сложенные вещи. И от этого было одновременно тепло и очень тревожно, потому что завтра все действительно начиналось по-настоящему.

В аэропорту было холодно. Частная взлетно-посадочная полоса, люди в форме, машина скорой, документы, медики, каталка для мамы, все происходило быстро, четко, без суеты и при этом так серьезно, что мне все время казалось — стоит моргнуть, и я что-нибудь важное упущу. Я старалась держаться немного в стороне, не мешать, не кидаться ко всем подряд с вопросами, и именно поэтому, когда увидела Артемия, выдохнула с облегчением.

— Все готово? — спросил он подходя ближе.

— Да, — кивнула я.

Он положил ладонь мне на затылок, привлек к себе, коснулся лбом моего лба, и на секунду весь этот шум вокруг, как будто отошел на второй план.

— Как только будете на месте, сразу напишешь, — сказал он тихо. — Не через час. Не когда устроишься. Сразу же.

— Напишу.

— Если что-то нужно — сразу говоришь.

— Я знаю.

— Полина.

— Я правда знаю, — повторила я.

Он смотрел на меня внимательно.

— Иди ко мне, — сказал он тихо.

Я крепко его обняла. Уже не думая, что на нас смотрят, как это выглядит и имею ли я на это право. Он обнял в ответ так, будто хотел удержать, но не имел права.

— Все будет хорошо, — сказал он мне в волосы.

Я отстранилась первая только потому, что медик уже звал меня. Потом снова поднялась на носочки, как тогда в больнице, притянула Артемия за шею и на этот раз поцеловала в уголок губ. Совсем быстро.

— Это чтобы ты не забыл, как я выгляжу, — сказала я тихо, уже отступая.

— Полина…

— Все, — нервно улыбнулась я. — Не люблю долгие прощания.

Он провел ладонью по моему плечу вниз, сжал пальцы на секунду и отпустил.

— Лети. И возвращайся.

Я кивнула, развернулась и пошла к самолету, не оглядываясь первые несколько шагов только потому, что знала: если оглянусь сразу, не смогу удержать лицо и разревусь. Но уже у трапа все-таки обернулась.

Он стоял там же и смотрел только на меня.

Я подняла руку.

Он тоже.

А потом я вошла внутрь, дверь закрылась, самолет медленно покатился по полосе, и только когда двигатели загудели в полную силу, я наконец позволила себе закрыть глаза и выдохнуть.