Глава 8

Глава 8

Артемий

Спать я лег не сразу. Сначала ходил по комнате кругами, потом сел в кресло у окна, потом встал, потом опять сел, и все это было настолько жалко со стороны, что если бы я увидел кого-то другого в таком состоянии, то, наверное, посоветовал бы ему либо выпить, либо уже определиться, чего именно он хочет. Но проблема была в том, что я как раз очень хорошо знал, чего хочу. Хотел пойти к ней. Хотел просто увидеть, что она не плачет, не злится, и не думает обо мне хуже, чем уже успела подумать за этот вечер. Хотел, в конце концов, лечь рядом и почувствовать ее тепло, потому что после прошлой ночи отдельная постель внезапно оказалась какой-то слишком большой и холодной. И меня это раздражало почти так же сильно, как и то, что я не мог перестать об этом думать.

Я провел ладонью по лицу, откинул голову на спинку кресла и уставился в потолок. День выдался таким, что я должен был свалиться без сил еще час назад. Скандал на ужине, бабушка, этот разговор, потом чай с Полиной, ее лицо, когда она сказала, что оправдываться перед ней мне не за что, но перед бабушкой — еще как есть. Она права была. Во всем права. И от этого тоже было не легче. Я всю жизнь терпеть не мог ситуации, в которых не могу одним махом все исправить. А сегодня именно такая и случилась. Я не мог за пять минут вернуть бабушке тот вечер, который она себе уже придумала. Не мог сделать так, чтобы Полине не пришлось оправдываться перед чужим человеком за наш договор. Не мог даже пойти сейчас к ней без риска нарваться на «иди к себе, Артемий».

Но и сидеть на месте уже не мог.

Медведь внутри весь вечер ходил по кругу и ворчал. Ему не нравилось, что она одна. Не нравилось, что мы разошлись по разным комнатам после того, как прошлую ночь спали в одной постели. Не нравилось, что сегодня она слишком много пережила.

Я встал так резко, будто боялся, что если дать себе еще минуту, то снова начну раздумывать. Вышел в коридор, прикрыл за собой дверь как можно тише и пошел к ее комнате. Идти там было всего ничего, но за эти несколько шагов я успел мысленно услышать штук пять вариантов ее недовольного ворчания. Начиная от простого «ты с ума сошел?» и заканчивая очень правильным «Артемий, уйди, пожалуйста, мне и без тебя хватает впечатлений».

Я остановился у двери, несколько секунд просто стоял, потом все-таки тихо постучал.

Сначала ничего не было. Потом послышалось шуршание, кровать скрипнула, и ее тихий голос спросил:

— Кто?

— Я, — ответил я, и сразу сам себе показался человеком без чувства собственного достоинства.

За дверью повисла короткая пауза.

— Это я и так поняла, — пробормотала она. — Вопрос был скорее риторический. Ты чего не спишь?

— Ты тоже не спишь.

— И что, это теперь клуб полуночников?

Я прислонился лбом к двери и сказал честно:

— Можно войти?

Она молчала несколько секунд так долго, что я уже подумал — сейчас скажет «нет». Но потом замок тихо щелкнул, дверь приоткрылась, и Полина, завернувшись в халат поверх сорочки, посмотрела на меня снизу вверх с таким выражением лица, будто сама еще не решила, хочет меня видеть или нет.

— Если ты пришел с очередной серьезной беседой, — сказала она тихо, чтобы никого не разбудить, — то я предупреждаю сразу: у меня сегодня лимит на серьезные беседы закончился.

— Я не за беседой, — ответил я.

— Это уже настораживает.

Я провел рукой по затылку, понимая, как это все звучит.

— Не могу уснуть.

Она моргнула.

— И?

— И решил прийти к тебе.

— Очень логично, — пробормотала она, но дверь все-таки открыла шире, пропуская меня в комнату. — Только не смотри на меня так, будто я сейчас должна сразу растаять от твоей честности. Я, между прочим, очень уставшая и не обязана быть доброй.

— Я заметил, — сказал я, заходя.

Она закрыла дверь, обернулась ко мне, скрестила руки на груди и уставилась на меня очень внимательно.

— Ладно, — сказала она, когда я слишком долго молчал. — Раз уж ты уже здесь давай сразу договоримся. На кровать нельзя.

— Полина…

— Нельзя, — повторила она уже тверже. — Но диван вон там. Он, кстати, большой, мягкий и красивый. И, если тебе так уж жизненно необходимо мое присутствие в радиусе нескольких метров, можешь спать на нем.

Я посмотрел на диван. Потом на нее. Потом снова на диван.

— Ты жестокая женщина.

— Да, — согласилась она без малейшего раскаяния. — Иди.

Пришлось идти. Я снял рубашку, бросил ее на спинку кресла и улегся на диван, который и правда был большой, но после ее кровати казался каким-то подозрительно бессмысленным предметом интерьера. Полина уже снова нырнула под одеяло и повернулась ко мне спиной.

— Спи, — сказала она глухо. — И не вздыхай так обреченно, я все равно не проникнусь.

— Я еще не вздыхал.

— Вот-вот начнешь.

Я, конечно, начал. Не специально. Ну, почти. Лежать на диване в комнате женщины, которую хочешь обнимать, когда она лежит в двух шагах на огромной кровати, — это то еще испытание для нервной системы. Я повернулся на бок. Потом на спину. Потом снова на бок. Диван не был неудобным, но мое настроение делало из него пыточное устройство. Я вздохнул еще раз.

— Боже мой, — донеслось с кровати. — Ты из вредности это делаешь или у тебя правда душевная драма?

— И то и другое.

Она полежала молча еще секунд десять, потом резко села, повернулась ко мне, волосы растрепанные, лицо недовольное, но глаза уже не такие злые.

— Артемий, если я сейчас разрешу тебе лечь на кровать, ты перестанешь изображать унылого медведя?

— Я ничего не изображаю.

— Конечно. Ты просто очень натурально страдаешь.

Я не удержался и усмехнулся.

— Так можно?

Она закатила глаза так выразительно, что мне стало почти совестно.

— Иди уже, пока я не передумала. Но учти, это не потому, что ты меня победил. А потому, что я хочу спать.

Медведь внутри меня в этот момент не просто оживился — он, кажется, запрыгал от радости, как щенок, которому наконец-то разрешили спать с хозяином. Я поднялся так быстро, что Полина даже фыркнула.

— Вот ведь. Стоило один раз сказать «иди сюда», и у него сразу лицо как у человека, которому выдали премию.

— Не преувеличивай, — сказал я, уже забираясь под одеяло.

— Я не преувеличиваю.

Я лег рядом и, едва коснувшись ее, понял, насколько сильно этого хотел. Она была теплая. Сонная. Мягкая. И когда я осторожно, но все-таки уверенно притянул ее к себе, она, конечно же, сразу заворчала:

— Так. Нет. Подожди. Мы не договаривались, что ты будешь из меня делать плюшевую игрушку.

— Я не делаю.

— А это что тогда?

— Нормальный способ спать.

— У медведей, может быть, и нормальный.

— И у умных женщин тоже.

— О, ну все, пошли манипуляции, — пробормотала она, но не отодвинулась. Наоборот, через секунду сама устроилась удобнее, будто ее тело уже решило все за нее, а язык еще по привычке сопротивлялся.

Я уткнулся носом ей в волосы и тихо сказал:

— Спи.

— Командовать будешь утром, — так же тихо огрызнулась она, но голос уже был совершенно не боевой.

Я чувствовал, что ее ворчание — это не всерьез. Так, для вида. Из вредности, из привычки, из желания показать, что она все еще контролирует ситуацию. Но напряжения в ней уже не было. Она постепенно расслаблялась, становилась мягче у меня в руках, и от этого мне самому становилось спокойно. Очень быстро, слишком быстро для человека, который час назад не мог усидеть в кресле, я провалился в сон.

А потом проснулся резко, как от толчка.

Сначала не понял почему. Было темно, за окном только начинало светлеть, Полина не спала. И через секунду я понял по чему именно проснулся — она плакала. Тихо, почти бесшумно, но так, что меня это будто ледяной водой окатило.

— Полина, — я тут же приподнялся, ладонью коснулся ее плеча. — Что случилось?

Она уже сидела на краю кровати, дрожащими руками натягивала джинсы и даже не смотрела на меня.

— Мне врач звонил, — сказала она срывающимся голосом. — Маме стало хуже. Сейчас она без сознания.

Сон с меня слетел моментально.

— Когда?

— Только что. Я… — она втянула воздух, пытаясь собраться, но голос все равно дрожал. — Я должна ехать. Срочно.

Я уже встал, на ходу натягивая штаны.

— Едем. Прямо сейчас.

Она кивнула, пыталась застегнуть пуговицу на джинсах и не могла попасть пальцами. Я подошел ближе, перехватил ее руки, быстро застегнул сам, потом поднял на нее взгляд.

— Смотри на меня.

Она все-таки посмотрела.

— Все будет хорошо. Собирайся. Через пять минут выезжаем.

Она судорожно кивнула, и я впервые за все это время увидел в ней не язвительную, не упрямую, не собранную Полину, а просто напуганную дочь. И от этого внутри меня что-то очень тяжело сжалось.

Мы вылетели из дома почти не одеваясь толком. Бабушку будить не стали. Я только на ходу написал короткое сообщение, что мы срочно уехали в больницу и объясню все позже. Полина всю дорогу сидела рядом белая как бумага, вцепившись пальцами в ремень безопасности, и я несколько раз хотел что-то сказать, но понял, что сейчас ей не нужны слова. Нужна скорость.

В больнице она выскочила из машины раньше, чем я успел заглушить двигатель. Я догнал ее уже у входа, только успел сказать:

— Иди к ней. Я все выясню.

Она кивнула и побежала в отделение.

А я пошел выяснять.

Наверное, со стороны это выглядело не очень красиво. Я поднял на уши сначала дежурного врача, потом администратора, потом главврача, потом двух знакомых из министерства, которые имели отношение к медицинским перевозкам, потом снова главврача, потому что его первый ответ мне не понравился. В такие моменты во мне всегда включалось то самое состояние, за которое меня, наверное, половина города терпеть не может, а вторая половина предпочитает со мной не спорить. Я не повышал голос без необходимости, не стучал кулаками, но очень быстро давал понять, что исчезнуть и переждать не получится. Мне нужна была ясная схема. Сейчас.

Через сорок минут у меня уже была предварительная договоренность с клиникой в Корее, подтверждение, что они готовы принять пациентку, как только ее состояние позволит транспортировку, и человек, который занимался организацией частного самолета. Главврач, к его чести, тоже собрался быстро, когда понял, что я не уйду и не дам никому расслабиться.

— Как только стабилизируем, — сказал он, водя пальцем по каким-то бумагам, — можно перевозить. Медлить действительно не стоит.

— Значит, не медлим, — ответил я. — Что вам нужно от меня?

Он перечислил: анализы, согласования, бумаги, наблюдение ближайшие часы, подтверждение сопровождения. Я кивал, звонил, договаривался, подписывал что-то на ходу и только в какой-то момент поймал себя на мысли, что даже не пил воды с утра. Но это уже было неважно.

К Полине я зашел только когда понял, что на ближайший час все действительно под контролем. Она сидела у кровати матери, сгорбившись, держала ее за руку и смотрела так, будто если на секунду отвернется, случится что-то непоправимое.

Когда я подошел, она подняла на меня глаза, и в них было столько боли и усталости, что я даже на секунду забыл, что хотел сказать.

— Все будет хорошо, — сказал я тихо. — Как только состояние стабилизируют, вы полетите в Корею. Самолет будет частный. Там уже все готово. Я договорился.

Она смотрела на меня несколько секунд, как будто не сразу поняла смысл слов, а потом резко встала и просто уткнулась мне в грудь. Я обнял ее сразу, крепко, и почувствовал, как ее трясет.

— Спасибо, — выдохнула она мне в рубашку. — Господи, спасибо… я не знаю, что бы я без тебя…

— Тише, — сказал я, гладя ее по спине. — Не надо сейчас об этом.

Она всхлипнула сильнее, еще крепче прижалась ко мне.

— Я домой сегодня не поеду, — пробормотала она. — Я останусь здесь. Я не могу уехать.

— И не надо, — ответил я сразу. — Оставайся.

Она подняла голову, глаза красные, нос тоже, но все равно такая родная, что у меня внутри все болезненно сжалось.

— Правда?

— Полина, — сказал я тихо, — я что, похож на человека, который сейчас потащит тебя силой домой?

Она мотнула головой, снова всхлипнула и кивнула.

— Я буду на связи в любую минуту, — продолжил я. — Любая мелочь. Вообще любая. Вода, еда, плед, лекарства, документы, телефон сел, хочется убить кого-нибудь из персонала — сразу звонишь мне. Не думаешь, не стесняешься, не решаешь, что это ерунда. Просто говоришь.

Она опять уткнулась мне в грудь, уже почти без сил.

— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо. Спасибо.

— И еще, — добавил я, касаясь губами ее волос. — Ты не одна. Запомни это наконец.

Она не ответила, только крепче обняла меня, и какое-то время мы так и стояли посреди палаты, пока ее мать дышала тяжело, но ровно, аппаратура тихо пищала, а я понимал только одно: если бы понадобилось, я бы сейчас весь этот чертов мир поднял на уши, лишь бы Полина больше так не смотрела.

Домой я вернулся только к вечеру. Усталый, злой, голодный и настолько выжатый, что, кажется, даже медведь внутри притих. Бабушка ждала меня в гостиной, сидела в кресле у окна, маленькая, собранная, и, едва увидев меня, сразу поняла — день был плохой.

— Что случилось? — спросила она без предисловий.

Я сел рядом, потер лицо ладонями и коротко рассказал все как есть. Бабушка слушала молча, не перебивая, и только когда я замолчал, тихо выдохнула:

— Бедная девочка.

Я кивнул, потом вдруг почувствовал, что больше держаться не хочу и не могу. Просто наклонился вперед, уткнулся лбом ей в плечо и так замер. Плечо у нее было маленькое, сухое, совсем не то, на которое хочется опираться взрослому мужику, но именно в этот момент оно оказалось единственным местом, где можно было хоть немного выдохнуть.

Она ничего не сказала. Только погладила меня по голове, как в детстве.

— Тише, Артюшенька, — прошептала она. — Все ты правильно делаешь. Все правильно.

Я сидел так, сгорбившись, и впервые за весь день позволил себе просто посидеть. Без решений. Без звонков. Без необходимости быть тем, кто знает, что делать дальше.

А потом в кармане завибрировал телефон.