Глава 7

Глава 7

Я не сразу поняла, что именно она сказала. В первый момент в голове стало странно пусто, как будто звук вокруг резко приглушили, и до меня доходили только отдельные обрывки — «контракт», «наследник», «могла бы и я» — а все остальное растворилось. Я даже моргнула пару раз, будто это могло помочь собрать детали пазла воедино, и только через секунду слова все-таки сложились в одно целое.

И вот тогда меня накрыло какой-то нечеловеческой злостью. Такой, что я сама на секунду от нее опешила. Я вообще не из тех, кто сразу лезет в «драку». Я обычно сначала прикидываю, что сказать, как сказать, стоит ли вообще что-то говорить. Но тут… тут я даже не подумала.

Я шагнула вперед быстрее, чем Артемий успел среагировать, и встала так, что оказалась между ними.

— Ты сейчас серьезно? — сказала я, и голос у меня получился спокойный, хотя внутри все уже кипело и бурлило. — Или это у вас тут такой формат общения — подходить к чужому мужчине и предлагать себя в комплекте с наследником?

Она дернулась, как будто не ожидала, что я вообще открою рот. Видимо, рассчитывала, что я буду стоять тихо, и максимум неловко улыбаться. Она даже вдохнула, чтобы что-то сказать, но меня уже было не остановить.

— Я, может, чего-то не понимаю в ваших клановых правилах, — продолжила я, чуть наклонив голову вперед и глядя прямо на нее, — но если ты хочешь обсудить свои перспективы в роли жены, то, наверное, стоит выбирать для этого более… подходящее место и время. И точно не тогда, когда человек уже сделал выбор.

Она открыла рот, закрыла, перевела взгляд на Артемия, будто искала у него поддержки, потом снова посмотрела на меня. И вот в этот момент я вдруг очень ясно увидела — она не привыкла к отказам. Вообще.

А тут не сработало.

— Я не с тобой разговаривала, — все-таки выдавила она, но голос уже был не таким уверенным, как в начале. В нем появилась раздраженность, и почти обида.

— А зря, — ответила я спокойно, не повышая голос. — Потому что теперь ты разговариваешь со мной.

Я сама удивилась, насколько холодно это прозвучало. Я так обычно не умею. Я могу язвить, могу шутить, могу защищаться словами, но вот так — ровно, без лишних эмоций — это было для меня чем-то новым.

Рядом стоял Артемий, и я чувствовала, что он сейчас сдерживается. Дает мне договорить.

— И еще, — добавила я уже тише, но отчетливо, так, чтобы она точно услышала, — на будущее: если мужчина выбрал женщину, не надо делать вид, что он просто не разобрался и его можно переубедить. Это выглядит… не очень достойно.

Вот тут ее окончательно перекосило. Она резко дернулась, будто собиралась ответить что-то резкое, но в этот момент Артемий все-таки вмешался.

Он не повысил голос. Даже не сделал резкого движения. Просто шагнул вперед, и в следующую секунду пространство вокруг него как будто стало другим.

— Хватит, — сказал он коротко.

И от этого «хватит» у меня по спине пробежали мурашки. Голос у него был низкий, тяжелый, без эмоций, но именно поэтому страшный.

Она замерла.

— Артемий…

— Я сказал хватит, уходи, — все таким же тоном повторил он. — И передай своему отцу, что я поговорю с ним отдельно.

Несколько секунд она просто стояла, будто не верила, что это происходит с ней. Потом лицо у нее побледнело, губы сжались в тоную, бледную линию, и она резко развернулась. Ушла быстро, почти бегом, не оглядываясь.

Я стояла, все еще ощущая, как внутри дрожит остаток злости, как будто она не до конца вышла, и только через пару секунд услышала тихий всхлип.

Я обернулась.

Бабушка стояла чуть в стороне, и от одного взгляда на нее у меня внутри все сжалось куда сильнее, чем от всей этой сцены. Она как будто стала меньше. Сгорбилась еще сильнее, чем была, руки дрожали, пальцы цеплялись за сумочку. Лицо бледное, глаза влажные, и в них — не просто обида. Там было разочарование. И растерянность. И какая-то очень тихая боль.

Я даже не думала, просто подошла к ней, осторожно взяла ее за, и сказала мягко, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Пойдемте со мной. Нам нужно поговорить. Только нам.

Я не смотрела на Артемия, но почувствовала, как он напрягся, будто собирался вмешаться.

— Мы сами, — добавила я тихо.

Он выдохнул. Потом короткий кивок.

— Хорошо.

Мы пошли вглубь сада медленно, не торопясь, и я все это время чувствовала, как бабушка дрожит. Не сильно, но достаточно, чтобы это передавалось через пальцы. Я пыталась подобрать слова, но в голове крутились какие-то обрывки, ни одно не казалось подходящим. Сказать правду — больно. Не сказать — еще хуже.

Под навесом, оплетенным розами, стояла качеля. Тихое, уютное место, как будто специально для таких разговоров. Я помогла бабушке сесть, аккуратно придерживая ее за локоть, потом села рядом и осторожно приобняла ее за плечи.

Она всхлипнула, достала платочек, прижала к глазам и тихо, почти шепотом сказала:

— Я ведь… я же думала… Господи… я уже всем мысленно рассказала, что у Артюшеньки невеста…

У меня внутри неприятно кольнуло.

— Простите, — сказала я тихо. — Правда.

Она покачала головой, еще раз всхлипнула, потом медленно посмотрела на меня, уже внимательнее, будто собиралась не просто слушать, а разбираться.

— Скажи мне честно, девочка. Как есть. Я старая, но не глупая.

Она еще какое-то время сидела, прижимая платочек к глазам, потом выдохнула, будто собираясь с силами, и придвинулась ко мне чуть ближе.

— Ты не думай, я не из тех, кто сразу начинает ругаться, — сказала она тихо, все еще слегка всхлипывая. — Просто… обидно стало. Я ведь правда поверила. Смотрю на вас — и думаю, ну наконец-то у моего внука все сложилось.

Я осторожно погладила ее по плечу, не зная, куда деть глаза.

— Я понимаю, — сказала я тихо. — И именно поэтому мне сейчас особенно неловко.

Она покачала головой.

— Неловко ей… — пробормотала она, но без укора. — Ты мне лучше скажи: это все совсем неправда? Или… не совсем?

Я на секунду замолчала, потому что надо было выбрать слова так, чтобы не ранить ее еще сильнее.

— Это… правда, — сказала я наконец. — Мы действительно заключили контракт. На год. Я должна быть его женой — для клана, для общества, для всех.

Она слушала внимательно, не перебивая, только чуть сжала мою руку.

— На него давят, — продолжила я, уже спокойнее. — Ему нужен брак. Статус. Наследник в перспективе. У него, по сути, не было нормального выхода.

Она тихо хмыкнула.

— Это на них похоже. Любят они давить, когда им кажется, что они знают как лучше жить другим.

Я невольно улыбнулась, но тут же снова стала серьезной.

— А у меня… у меня тоже не было особо выбора, — добавила я, глядя на свои руки. — У меня мама. Я у нее одна. И ей нужна операция. Очень дорогая. Настолько, что я даже не представляла, где взять такие деньги.

Бабушка чуть подалась вперед.

— Серьезно все?

— Да, — кивнула я. — И времени не так много, как хотелось бы. Я перебрала все, что могла. Работу, подработки, кредиты — все это даже близко не дает нужной суммы. И тогда я пошла в агентство.

Она внимательно смотрела на меня, не перебивая, только иногда кивала.

— Честно? — я усмехнулась чуть неловко. — Я вообще не думала, что на меня кто-то посмотрит. Там… другие девушки. Красивые, как с обложки журнала. А я… я просто я.

— Не наговаривай на себя, — мягко перебила она.

— Я не наговариваю, — я покачала головой. — Я трезво оцениваю себя. Поэтому, когда мне сказали, что меня выбрал один из клиентов, я сначала подумала, что они перепутали анкеты.

Она чуть улыбнулась.

— Не перепутали.

— Да, — кивнула я. — Не перепутали.

Мы немного помолчали, потом она осторожно спросила:

— И он… как с тобой?

Я даже не сразу поняла, что ответить.

— Хорошо, — сказала я честно. — Очень. Иногда даже… слишком хорошо.

— В каком смысле?

— В таком, что я к такому не привыкла, — пожала я плечами. — Он заботится. Решает все вопросы. Не давит там, где мог бы. Слушает, когда я говорю. И при этом все равно остается… таким, какой он есть.

— Медведем, — тихо подсказала она.

— Да, — улыбнулась я. — Медведем.

Она вздохнула, но уже не тяжело, а скорее с облегчением.

— Это хорошо, — сказала она. — Потому что, если бы он тебя обижал, я бы с ним сама поговорила.

— Я даже не сомневаюсь, — усмехнулась я.

Она посмотрела на меня внимательно, чуть прищурившись, как будто пыталась увидеть что-то глубже, чем слова.

— Я ведь не слепая, девочка, — сказала она тихо. — Я вижу, как он на тебя смотрит.

Я замерла.

— И ты на него тоже, — добавила она мягче.

Я отвела взгляд, чуть сжала губы, потом все-таки сказала:

— Это… не совсем просто.

— А просто и не бывает, — пожала она плечами. — Но это не контракт.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Для него — да, — сказала я осторожно. — Для него это не только контракт. У вас все проще. Увидел — и все решил. У людей так не работает.

Она кивнула.

— У людей все дольше.

— Да, — выдохнула я. — Нам нужно время. Чтобы понять, что это вообще такое. Чтобы привыкнуть друг к другу. Чтобы… чувства не просто появились, а стали чем-то настоящим. А мы знакомы всего несколько дней.

— А он уже решил, — тихо сказала она.

Я чуть усмехнулась.

— Он это сделал еще до того, как увидел меня вживую.

Она удивленно подняла брови.

— Вот как.

— Да, — кивнула я. — Посмотрел на фото — и все. В его голове уже все сложилось.

Она покачала головой, но в глазах у нее мелькнула улыбка.

— Упрямый.

— Очень упрямый, — согласилась я.

Она снова посмотрела на меня внимательно.

— А ты?

Я немного помолчала, потом сказала честно:

— Он мне нравится. Правда. Он надежный, с ним спокойно, рядом с ним… не страшно. И это уже много. Но я не могу за несколько дней решить, что это на всю жизнь. Я так не умею.

Она кивнула, и в этом кивке было столько понимания, что мне даже легче стало.

— И не надо, — сказала она мягко. — Быстро только глупости делают. А нормальные вещи — они медленно растут.

Я улыбнулась, чуть расслабившись.

— Вот. Я примерно так же думаю.

Она вздохнула, но уже совсем спокойно, без надрыва, потом аккуратно сжала мою руку.

— Я тебе счастья желаю, — сказала она тихо. — Очень. Желательно с моим внуком.

Я рассмеялась, не удержавшись.

— Вы быстро переходите к конкретике.

— А что тянуть? — она тоже улыбнулась. — Я, между прочим, рассчитываю еще правнуков понянчить.

— Ого, — протянула я. — Серьезные планы.

— Конечно, — кивнула она. — А ты думала.

Я наклонилась к ней и крепко обняла, уже без неловкости, просто потому что хотелось.

— Спасибо, — сказала я тихо.

Она погладила меня по спине, как будто я была не чужой девушкой, а уже своей.

— И тебе спасибо, — ответила она. — За честность.

Мы еще немного посидели, молча, качеля тихо покачивалась, листья шуршали над головой, и я вдруг поймала себя на том, что внутри стало спокойнее. Как будто самый тяжелый разговор уже случился, и теперь можно просто посидеть рядом и никуда не спешить.

Потом она тихо сказала:

— Пойдем. А то твой медведь там, небось, уже всех на ушил поднял.

Я фыркнула.

— Есть такое ощущение.

Когда мы вернулись к столам, я еще издалека поняла, что там что-то не так. Люди вроде бы продолжали разговаривать, кто-то смеялся, кто-то тянулся за закуской, кто-то подливал чай, но в том месте, где стоял Артемий, воздух был плотнее. Я не сразу увидела, с кем он говорит, только заметила его спину, а потом уже различила и мужчину напротив, широкоплечего, тяжелого, с жестким лицом, которое сейчас казалось каменным. Чуть в стороне, почти за его плечом, стояла та самая медведица, уже совсем не такая уверенная, как несколько минут назад. Голова вжата в плечи, взгляд в землю, руки сцеплены перед собой так крепко, будто она сама себя держала, чтобы не сбежать.

Я замедлила шаг и невольно прислушалась. Артемий говорил тихо. Очень тихо. Но именно этот его тихий голос я уже успела выучить как самый опасный.

— …я повторять не люблю, — сказал он ровно, без единой лишней эмоции. — Но для вас, пожалуй, сделаю исключение. Если ваша дочь не понимает, где заканчивается ее желание повертеться перед мужчиной и начинается элементарное уважение, значит, вы плохо объяснили ей это дома.

Мужчина напротив стоял, опустив голову, и только желваки у него двигались так, что было ясно — ему хочется ответить резко, но он не может. Или не рискует. Или и то и другое сразу.

— Артемий, — начал он глухо, — я разберусь.

— Уж разберитесь, — спокойно ответил тот. — Потому что следующий раз будет последним.

Я подошла к Артемию, взяла его под руку и тихо сказала:

— Бабушка устала. Нам надо ехать.

Он мгновенно повернул голову ко мне. И вот это было странно: секунду назад он стоял как натянутая струна, жесткий, холодный, злой, а стоило мне к нему прикоснуться, как взгляд сразу стал другим. Все еще напряженным, но уже живым, человеческим.

— Все хорошо? — спросил он так же тихо, будто у нас был отдельный разговор внутри чужого шума.

— Да, — кивнула я. — Но ей правда нужно домой. И нам тоже.

Он еще секунду смотрел на меня, потом коротко кивнул, повернулся к мужчине напротив и сказал уже совсем официально:

— На сегодня разговор закончен.

Тот молча наклонил голову. Девица так и не подняла глаз. А я неожиданно поняла, что злость у меня уже почти прошла. Осталось только неприятное послевкусие и странная, тяжелая жалость к бабушке.

Домой мы ехали почти молча. Бабушка сидела сзади, и я несколько раз оборачивалась, чтобы посмотреть, не уснула ли она, но она не спала. Сидела тихо, сложив руки на сумочке, и смотрела в окно. Не плакала, не вздыхала, ничего не говорила, и от этой ее тихости у меня внутри все сжималось еще сильнее. Артемий тоже молчал. Только один раз, уже почти у дома, спросил, все ли у нее в порядке.

— Доедем — будет в порядке. — Проворчала она.

Когда мы вошли в дом, она даже не стала задерживаться в гостиной, только остановилась на секунду у лестницы, посмотрела сначала на меня, потом на Артемия и сказала очень спокойно:

— Вы посидите, дети. Я к себе пойду. Что-то утомилась я сегодня.

Это «дети» прозвучало так неожиданно мягко, что я сама чуть не расплакалась от усталости. Артемий хотел, кажется, сказать что-то еще, но бабушка уже пошла наверх. Мы остались вдвоем в гостиной.

Он сам пошел на кухню, поставил чайник, достал чашки, заварку, и я почему-то просто молча наблюдала за ним. Обычно я в такие моменты обязательно вставляю что-то колкое, чтобы не вязнуть в чужой серьезности, а тут не хотелось. Он двигался спокойно, но я уже знала, насколько он напряжен. Я встала, чтобы помочь ему.

— Сядь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сам.

— У меня вроде руки-ноги на месте, могу и помочь, — пробормотала я по привычке, но все-таки села.

— Я знаю.

Он принес чай, поставил передо мной чашку, сел напротив и не сразу поднял взгляд. Несколько секунд просто крутил в пальцах ложку, потом все-таки сказал:

— Мне жаль, что так вышло.

Я посмотрела на него поверх чашки.

— Ты про что именно? Тут сегодня был такой насыщенный вечер, что надо уточнять.

Он коротко выдохнул, но не улыбнулся.

— Про бабушку. Про то, что она узнала вот так. При всех. И про то, что узнала не от меня.

Я немного помолчала, потом сказала:

— Вот за это тебе и правда должно быть жаль.

Он поднял на меня глаза.

— Передо мной тебе оправдываться не за что. Со мной ты с самого начала был честен. Насколько вообще мог. А вот ей… ей ты позволил пожить в красивой картинке целые сутки, а потом ее этой картинкой же и ударило.

Он потер ладонью лицо и устало откинулся на спинку кресла.

— Я не хотел ее расстраивать.

— Конечно не хотел. Но это же ничего не меняет, Артемий. Иногда люди врут не потому, что злые, а потому, что боятся сделать больно. Только больно все равно потом становится. И обычно еще сильнее.

Он смотрел на меня долго, потом тихо сказал:

— Ты сейчас говоришь как человек, который слишком хорошо это знает.

Я усмехнулась без особой радости.

— Я выросла в обычной семье. У нас там половина жизни строилась на том, что все друг друга берегут странным образом, недоговаривают, а потом все вместе расхлебывают последствия. Так что да. Знаю.

Он опустил взгляд в чашку.

— Я поговорю с ней завтра утром.

— Не как альфа, — напомнила я. — А как внук. Просто внук. Она тебя любит не за статус.

— Сложно быть просто внуком, когда все привыкли, что ты все за всех решаешь.

— Можешь ночью потренироваться, — сказала я уже мягче. — А то ты как-то слишком уверенно решил, что в этой жизни можно быть только медведем. Иногда полезно побыть человеком.

На этот раз он все-таки слабо улыбнулся.

— Это ты мне сейчас читаешь воспитательную лекцию?

— Конечно. Кто-то же должен.

Он покачал головой, взял чашку, сделал глоток, потом снова посмотрел на меня и сказал уже совсем тихо:

— И все-таки прости.

Я поставила чашку и ответила не сразу.

— Я не злюсь на тебя. Не так, как должна была бы, наверное. Меня эта девица больше взбесила. Хотя, если честно, когда бабушка на нас посмотрела… мне хотелось провалиться сквозь землю.

— Мне тоже, — признался он.

— Тебе тоже?

— Полина, — он чуть склонил голову, и голос у него стал спокойнее, глубже, — я не железный. И бабушку я люблю. Даже если не всегда это показываю так, как надо.

Я кивнула. Это я уже и так поняла.

Мы еще немного посидели с чаем, уже не разговаривая всерьез, а просто изредка перебрасываясь короткими репликами про то, что день был слишком длинный, люди — слишком шумные, а бабушка — слишком проницательная. И именно эта усталая, почти домашняя тишина между нами вдруг оказалась одной из самых странных вещей за все время. Потому что еще пару дней назад мы были друг для друга мужчиной и женщиной по договору, а сейчас сидели поздно вечером, пили чай после семейной драмы и молчали так, будто давно научились это делать вместе.

Спать мы разошлись по разным комнатам без всяких обсуждений. Играть влюбленную парочку уже было не перед кем, да и сил на это не осталось. Он только проводил меня взглядом до двери, и в этом взгляде было что-то такое, отчего я слишком поспешно пожелала ему спокойной ночи и закрылась у себя.

Комната встретила меня прохладой и этой огромной кроватью. Я переоделась, легла, натянула одеяло повыше, перевернулась на один бок, потом на другой, потом снова на спину и только через несколько минут поняла, что именно меня раздражает.

Тишина.

Отсутствие того, что рядом кто-то дышит, шевелится, лениво ворчит тебе в макушку, притягивает к себе так, будто иначе спать неудобно. Я вчера чуть ли не отбивалась от него, а сегодня лежала одна посреди этой огромной постели и чувствовала себя… одиноко. Именно это слово я сначала даже не хотела себе позволить. Но оно все равно пришло.

Я уткнулась носом в подушку и тихо, почти зло, сказала в темноту:

— Замечательно, Полина. Просто великолепно.

Потом закрыла глаза, но сон все не шел. Я снова и снова прокручивала сегодняшний день — беседка, чай, его признание про истинную пару, ужин, эта медведица, бабушка, разговор в саду, чай дома, его лицо, когда он просил прощения. И где-то между всем этим вдруг очень четко встало простое, неприятно честное ощущение: я к нему привыкала. Слишком быстро. Настолько, что одна ночь в его объятиях уже успела испортить мне нормальный сон без него.

Я перевернулась на бок, поджала ноги и долго лежала, слушая, как стучит сердце, пока не услышала в коридоре шаги. Очень тихие, осторожные, как будто человек не хотел никого будить.

Я затаила дыхание и уставилась на дверь.