Глава 32. Многострадальный сыр

Глава 32. Многострадальный сыр

Николетт думала, что история с сырным кегельбаном и поверженным пивоваром была кульминацией приключений Дороти и Филимона. Но, видимо, ошиблась. Судя по тому, как заметалась по комнате Дороти, она только-только подошла к самой волнующей части рассказа.

— Дороти, угомонись. Лучше присядь, — улыбнувшись, Николетт кивнула на соседнее кресло. — Так что же приключилось дальше?

— Ровным счётом ничего, госпожа, — Дороти, как ни странно послушалась приглашения — прекратила мерить комнату шагами и уселась рядом. — После того, как мне вручили головку сыра, мы решили, что пора возвращаться в замок. Тем более, что уже вечерело, — продолжила она. — Мы уселись в экипаж. Я пристроила сыр на колени — мне же велено было обеспечивать его сохранность. И экипаж тронулся. Только обратная дорога совсем не была похожа на дорогу в ту сторону.

— Почему?

— Мы не обменивались любезностями. Филимон молчал, — Дороти вынула из кармана платочек и начала обмахивать им лицо, которое всё больше наливалось краской. — Я подумала, что он молчит оттого, что очень зол. Это ведь из-за меня на него напали дружки пивовара. Любой бы на его месте начал серчать. Но его взгляд был не гневный, какой-то другой. И я почувствовала себя немного не по себе. Даже сильнее не по себе, чем в тот раз, когда во время охоты случайно наткнулась на медведя. Помните, я вам рассказывала?

Про медведя Николетт помнила. Это произошло ещё в имении папеньки. Дороти уверяла, что двухметровый косолапый собирался напасть на неё, и поначалу она растерялась. Но потом вспомнила, что если не подстрелит дичь к завтраку, то хозяева останутся голодными. Поэтому пристыдила медведя и, угрожая прикладом, а также увесистой сучковатой хворостиной, которая подвернулась ей под руку, загнала его назад в берлогу, чтобы не мешал охотиться. Кто-то бы наверно ни за что не поверил такому рассказу, но только не Николетт. Она не сомневалась, что Дороти под силу расправиться с медведем. Однако Филимон — не медведь. Его в берлогу не загонишь. И Николетт начала переживать за дальнейшее развитие событий. Как бы Дороти не наломала дров.

— Он всё молчал и молчал и смотрел так, что мне становилось всё больше и больше не по себе. А я сама себя не узнавала. Давно надо было сказать, что-то вроде: «Сударь, извольте пялиться в окно, а не на меня». Сами посудите, госпожа, не я же просила лезть его в драку. Но ничего такого я не говорила — просто молчала. Зато заговорил он. «Сударыня, я ещё никогда не встречал такой барышни, как вы». Я разволновалась, но виду не показала, ответила с вызовом: «Что вы имеете в виду, сударь?». Думаю, сейчас припомнит мне, что из-за меня оказался в подранной одежде. А он: «От вас у меня кровь закипает, сударыня». И ка-а-а-ак набросился на меня… — Дороти взяла со стола вазу с цветами и плеснула из неё воды на свой платочек, чтобы вытереть им пунцовые щёки.

— Набросился?

Значит, всё-таки Филимон был зол. А Николетт подумала совсем про другое.

— Да, ка-а-а-ак набросился… с поцелуями, — почти шёпотом произнесла Дороти и лихорадочно начала обмахиваться смоченным платком.

Николетт замерла. С поцелуями? Выходит, она думала в правильном направлении. Теперь и она разволновалась.

— Он был такой решительный, такой настойчивый… — Дороти продолжала манипуляции с несчастным платком.

Ох, Филимон! Но не зря же говорят, что невозмутимые с виду мужчины бывают очень пылкими.

— Я тут же сомлела от такого напора, — грудь Дороти вздымалась высоко и часто. — Так сильно сомлела, госпожа, что не сразу вспомнила, что вообще-то благовоспитанные барышни не позволяют себя целовать на первом свидании. Но когда вспомнила, сразу возмутилась: «Что вы себе позволяете, сударь?!». И начала отбиваться. А так как ружья с собой у меня не было, то пришлось отбиваться тем, что оказалось под рукой — головкой сыра.

Вот тут Николетт глубоко обрадовалась, что настояла таки, чтобы Дороти оставила ружьё. Сыром-то оно безопаснее.

— Но этого столба в ливрее не проняло. Он только рычал: «Ах, как вы хороши, сударыня!», снова заставляя меня млеть от возмутительных вольностей, которые позволил своим рукам под предлогом сопротивления моей атаке сыром, — Дороти зажмурилась, не в силах справиться с волнением. Потом отбросила платок, осознав его бесполезность, и принялась остужать щёки, прислоняя к ним вазу с цветами. — И я поняла, что наверно не достаточно сильно обороняюсь. Вот тогда я размахнулась как следует, собираясь попасть сыром ему в голову, но он увернулся, и сыр вылетел в окно.

Дороти сделала размашистый жест и соответствующий звук, демонстрируя, как быстро и далеко отправился сыр.

— Кучер, конечно, заметил, что из экипажа что-то вылетело, и остановил лошадь. Мы с Филимоном оба были немного запыхавшиеся, но он первым сообразил обвинить во всём произошедшем недоумённо чешущего затылок кучера: «Что ж ты так везёшь, что барышня сыр в руках не удержала?». Мы втроём принялись искать, куда откатилась головка. Филимон нашёл её в зарослях крапивы, помятую и с травяными следами на боках, — закончила историю о злоключениях многострадального сыра Дороти.

Но Николетт опасалась, что у истории будет продолжение. Ведь сыр был отнесён на кухню. А значит, вскорости его увидит Густав. Даже если Филимон не промолвил и слова, вручая повару пострадавшую головку, Густав всё равно, скорее всего, заподозрит, что именно Дороти поспособствовал тому, чтобы сыр приобрёл свой теперешний вид. И самое страшное, что Николетт уже слышала, как из коридора доносится голос повара:

— Где этот мощный барышень?! Кто-нибудь видеть, куда он деться?!

Судя по приглушенным звукам, кто-то из слуг указал ему на дверь в покои Николетт, и Густав, постучавшись, ворвался внутрь. Он решительно направился к Дороти, а Николетт оторопела, раздумывая, что лучше — броситься на защиту служанки самой или звать на помощь. Она опасалась, что Дороти сейчас находится под сильным впечатлением от поездки, чтобы обороняться собственными силами.

Густав приблизился к своей жертве и вдруг пал на колено, подхватив свободную от вазы с цветами руку Дороти, дабы галантно её поцеловать.

— Вы, барышень, сразить моё сердце наповал! Вы усладить мой изысканный вкус правильным выбор сыра. Этот тонкий горький присмак! Этот пикантный аромат местной жгучь-травы! Я сделать из него к ужину такое блюдо — пальцы облизать! Синьоры будут язык проглотнуть!

Дороти продолжала прижимать к щеке вазу и недоумённо смотрела на Густава. Тот поднялся с колена и всё с тем же восхищением сообщил, обращаясь к Николетт:

— Буду просить синьора лорда посылать за продуктами исключительно этот бесподобный барышень, — после этих слов он откланялся и отправился на выход, так же стремительно как и зашёл. У двери чуть притормозил: — Только прошу из-за мой восторг не думать, что теперь вам можно приближаться к моя кухня.