Глава 1

Я слышала, как поют птички и свежий утренний ветер касается моего лица и рук. Костя забыл открыть окно? Я потянулась, зевнула и открыла глаза.

Не до конца проснулась, что ли? — мелькнуло у меня в голове, потому что перед глазами встала весьма необычная картина.

Открывая глаза, я привыкла видеть белый натяжной потолок, овальную плоскую лампу, потом переводить взгляд на стены, оклеенные однотонными белыми обоями, и в который раз внутренне отмечать, что пора бы сделать ремонт, потому что кое-где обои уже поотклеивались, кое-где затерлись, а сам белый цвет медленно, но верно превращался в усталый серый. После этого я всегда смотрела в окно напротив кровати: в серой пятиэтажке прямо через двор, на третьем этаже, жил пожилой дядечка, который выращивал на застекленном балконе помидорки, огурчики и еще что-то зеленое, требующее любви, ламп и преданности. Настоящая маленькая теплица среди бетонной тоски. Меня это всегда восхищало. Каждое утро я с удовольствием отмечала, как он поливает свой мини-огород с той самой нежностью, с какой люди поливают только то, что действительно любят. Это уже стало почти ритуалом.

Сейчас же мои глаза увидели высокий потолок.

Когда я была в Санкт-Петербурге у подруги, там были похожие потолки — знаменитые питерские квартиры, в которых даже воздух ведет себя так, будто он из музея. Вот что-то похожее предстало передо мной и сейчас: светлый потолок с тонкой лепниной по краю, буквально сияющий в солнечных лучах.

«Не, ну это точно сон», — подумала я и крепко зажмурилась. Подождала пару секунд и снова открыла глаза. Картинка не изменилась.

«Это уже издевательство какое-то», — мрачно пробубнила я про себя и попыталась сосредоточиться на собственном теле, чтобы понять, ощущаю ли я вообще себя. Некстати вспомнился какой-то фильм, где девушка лежала в коме, а ее душа попала к незнакомому парню, в которого она, конечно же, влюбилась. Как иначе, мелодрама же. Я пошевелила пальцами рук и ног — нет, все ощущалось вполне явственно. Более того, чувствовала я себя подозрительно хорошо. Не болели спина и шея, а я точно знала, что после сна в своей кровати наутро у меня могло болеть вообще все, что только может двигаться. Я уже который месяц обещала себе купить ортопедический матрас, но все время откладывала покупку. Сейчас же я чувствовала себя так, будто наконец-таки купила этот матрас и удачно на нем выспалась.

Физически — все было отлично. Морально — все хуже и хуже.

Итак, я лежала на огромной кровати — такой, на которой при желании можно было потеряться, особенно если лечь поперек. На нашей с Костей кровати мы обычно спали в обнимку, и, надо сказать, недостаток места нас только устраивал: зимой мы лежали как довольные жизнью хомячки, прижавшись друг к другу, и никаких претензий к метражу не имели. На этой же кровати, кажется, можно было спокойно разместить еще трех меня и одного человека, на всякий случай.

Подо мной пружинил мягкий матрас, укрывал тяжелый, но удивительно приятный плед, а под щекой была гладкая прохладная ткань наволочки — не синтетика из ближайшего магазина, а что-то плотное, дорогое, почти скользящее, как в гостиницах, где за одну ночь платят столько, что потом еще неделю смотришь на чек с личной обидой. Бывали, знаем.

Над кроватью поднимался резной балдахин из светлого дерева, а тонкая полупрозрачная ткань спускалась по сторонам мягкими складками и шевелилась от ветра. Я видела такое только в фильмах про императриц и принцесс и всегда шутила, что, видимо, эта тряпочка сверху нужна, чтобы уберечь королевскую кровь от комаров.

Я повернула голову — и замерла. Где мой сосед, поливающий помидорки и огурчики?

Начнем с того, что окно было высоким, почти от пола, с узкими створками и тяжелыми шторами какого-то пыльно-золотого цвета, отодвинутыми в стороны так, будто кто-то специально впустил в комнату и свет, и воздух, и это невозможное утро. Та-а-ак. Я что, в сказке? Но я никогда не хотела в сказку.

Я привстала на локтях, чтобы посмотреть, а за окном что.

А за окном виднелось нечто настолько неуместно прекрасное, что я сразу поняла, что именно меня в этом пугает. Ни серых многоэтажек, ни парковки, ни проводов, ни соседского балкона. Вместо этого — светлое небо, залитое ранним солнцем, верхушки деревьев, ухоженный сад внизу и далекие каменные башни, поднимавшиеся над зеленью так спокойно, словно стояли здесь уже несколько веков и никуда не собирались.

А может, и правда стояли. Башни-то выглядели здесь уместно. Это меня здесь быть не должно. Но я почему-то есть.

Ветер приносил запах травы, прохладного камня и чего-то цветочного, едва уловимого, чистого до неловкости. Так точно не пахнет утро в городе. Похоже пахло у бабули на даче — очень похоже, но все равно не так. Здесь воздух был еще чище, будто его через фильтр пропустили, а потом еще и благословили.

Я резко села, и плед соскользнул с плеч на колени.

Комната открылась мне целиком, и легче от этого не стало. Стены были отделаны светлым камнем, но не грубым, а гладким, теплого кремового оттенка, так что спальня не выглядела холодной. На полу лежал ковер с тонким вытканным узором, у камина стояли два кресла с высокими спинками, между ними — круглый столик, на котором стоял серебряный поднос с кувшином и бокалом. У дальней стены темнел массивный шкаф, рядом — трюмо в резной раме, а у окна, чуть в стороне, — длинная низкая скамья с подушками, словно кто-то любил сидеть там по вечерам и смотреть вниз, в сад.

Все было красивым, дорогим, продуманным до мелочей и настолько чужим, что у меня внутри медленно, очень нехорошо холодело.

— Вот так и визуализируются желания, — прошептала я гневно. — Я хотела ремонт, но у себя в квартире, а не в… а где я вообще?

Горло перехватило так резко, что мне на секунду показалось: сейчас я просто задохнусь. Воздух-то, может, и был здесь чистым, но сама реальность была такой, что мой организм, кажется, отказывался сотрудничать.

«Начало! Это как в фильме „Начало“. Сон во сне. Мне надо проснуться», — озарила мою несчастную голову мысль, и я даже дернулась, собираясь искать что-нибудь острое, тяжелое, опасное и способное вернуть меня домой.

Но тут же замерла, осознав еще одну простую вещь: это не отель. Не музей. Не чья-то сумасшедшая фотостудия для розыгрышей.

Это, черт его побери, замок. Замок. Настоящий. А кто живет в замке? Всякие очень неприятные личности — это первое, что пришло мне в голову.

Я уставилась на собственные руки, сжала пальцы, разжала. Руки были мои. Те же тонкие запястья, тот же короткий ноготь на мизинце, который я вечно неудачно подпиливала, та же родинка у основания большого пальца. Я провела ладонью по лицу, по волосам, машинально нашла знакомую прядь, которая всегда лезла не туда.

Я была собой.

Не кем-то другим. Не местной принцессой. Не героиней, в которую переселилась моя душа. Никакого попаданчества по принципу «добро пожаловать в чужое тело, теперь разбирайся».

Я — это я.

Уже хорошо. Себе я, между прочим, нравилась и менять свое тело ни в коем случае не собиралась.

Так какого черта я делаю в замке?

Сердце уже не просто стучало — оно сбивалось на ту неприятную, частую дробь, когда тело первым понимает: что-то пошло совсем не так, а мозг еще цепляется за попытки найти происходящему хоть какое-то адекватное объяснение. Я честно старалась. Правда старалась. Но разумные версии заканчивались очень быстро.

Все здесь было слишком реальным для сна. Никакой зыбкости, никакой расплывчатости, никакой милосердной условности кошмара, из которого можно вынырнуть, если посильнее зажмуриться.

Ветер снова шевельнул занавеси, и где-то за окном запела еще одна птица — звонко, радостно, с таким бесстыдным утренним счастьем, что мне захотелось встать, захлопнуть окно и запретить всему миру быть таким красивым, пока я ничего не понимаю.

Я медленно вдохнула через нос и выдохнула через рот. Помогло мало.

И тут я подумала о Косте. Имя ударило в виски так ясно, что у меня снова перехватило дыхание.

Я повернула голову, надеясь, что он сейчас войдет в эту дверь, как обычно, с растрепанными после душа волосами, сонным лицом и своим неизменным: «Ты опять заняла всю кровать, Алин». Но дверь оставалась закрытой. Тяжелой, деревянной, с кованой ручкой. И чем дольше я на нее смотрела, тем отчетливее понимала: если она откроется, на пороге окажется кто угодно — служанка, хозяйка этого места, призрак, сам дьявол, — но только не Костя.

У меня внутри что-то сжалось. Бедный Костя. Он же проснется утром и не обнаружит меня рядом. Он же с ума там сойдет.

Хотя нет. Если уж быть честной — не сойдет. Сначала соберется. Потом очень быстро поймет, что это не глупое недоразумение. И начнет искать. Обойдет всех — от полиции до шаманов, цыган, экстрасенсов и, если понадобится, лично дойдет до вселенской канцелярии с претензией. В Косте я была уверена на все сто процентов.

Придерживая на груди ткань ночной рубашки — тоже не моей, кстати, мягкой, длинной, с тонкой вышивкой на вороте, — я сделала несколько шагов к окну. Камень под подоконником был прохладным, отполированным временем и чужими руками. Внизу действительно раскинулся сад: аккуратные дорожки, кусты, светлые пятна цветов, белая беседка в стороне.

Красиво. Настолько красиво, что нормальный человек, возможно, ахнул бы от восторга.

Но я в этот момент думала только о том, что эта дурацкая ночная рубашка мне не нравится и я хочу снова почувствовать на себе любимую растянутую ткань своей серой майки, которую неизменно использовала для сна.

Новая мысль ударила в виски. Я поспешно отодвинула рукав рубашки, чтобы увидеть давно набитое имя на руке: Костя. Чуть выше — всполохи огня и бесконечное море. Мне очень нравилась эта татуировка, спроектированная по моему эскизу, и я почему-то испытала почти детское облегчение, увидев, что она никуда не исчезла.

Я резко выдохнула, опустила рукав обратно и вцепилась пальцами в подоконник.

Потому что если это не сон, то я не просто не дома. Я черт знает где. И это меня абсолютно не радовало. Это пугало. Ужасало. До дрожи в коленях.

Я бы так и стояла целую вечность, вцепившись в холодный подоконник и упрямо надеясь, что сейчас моргну — и все исчезнет. И этот замок, и ненормально красивый сад за окном, и чужая рубашка на мне, и чувство, будто меня выдернули из собственной жизни так грубо, что внутри до сих пор звенело.

Но дверь распахнулась. Я резко обернулась — так быстро, что у меня даже дыхание сбилось, — и на пороге застыл мужчина. Первое, что ударило в глаза, — он был слишком красив.

Ну знаете, как в романах описывают: высокий, заметно выше меня, держится с той спокойной уверенностью, которая должна впечатлять, а меня почему-то с первой секунды только раздражала. Возможно, потому что он был слишком уж спокоен. Слишком собран. Слишком не удивлен. Будто мое появление здесь его не потрясло, а просто слегка нарушило расписание.

Темные волосы, почти черные в тени комнаты, были зачесаны назад, открывая высокий лоб и жесткую, правильную линию лица. Скулы — четкие, будто их выточили слишком старательной рукой, прямой нос, твердый подбородок и губы, на которых, кажется, улыбка появлялась редко и исключительно по делу. На вид ему можно было дать около тридцати, может, чуть больше — тот возраст, когда юношеская легкость уже ушла, а мужская сила и привычка к власти окончательно улеглись на место.

Но сильнее всего цепляли глаза.

Светлые, холодные — не ледяные в прямом смысле, а именно холодные по впечатлению. Серые, с темным ободком, внимательные и слишком спокойные. Взгляд у него был такой, будто он привык видеть людей насквозь, оценивать быстро и не ошибаться. Возможно, он жесток. Возможно, расчетлив. Тепла в нем, я была уверена, не было ни на грош.

Я еще раз оглядела незнакомца. На нем была темная одежда, явно сшитая не для простых смертных: длинный сюртук или камзол — я, честно говоря, в местной мужской моде разбираться не собиралась, — подчеркивающий широкие плечи, светлая рубашка у горла, тяжелая ткань, дорогая отделка. Ничего кричащего, но все в нем говорило о статусе. О власти. О человеке, привыкшем не просить, а получать.

И вот этот странный незнакомец, будто сошедший с обложки какого-нибудь бульварного романа, смотрел прямо на меня так, словно я была не женщиной, а внезапной проблемой в его идеально выстроенном утре.

«О, поверь, незнакомец, меня все это тоже ни капли не радует», — хмуро подумала я.

Я замерла, сжимая на груди ткань рубашки. И только тут некстати вспомнилось, что спать я ложилась без лифчика, а эта рубашка уж слишком тонкая и вряд ли скрывает хоть что-то, кроме моих глубочайших моральных страданий.

Мужчина тоже не спешил говорить. Скользнул взглядом по комнате, по распахнутому окну, по мне — босой, растрепанной, явно не готовой ни к замкам, ни к мужчинам с таким лицом, ни вообще к жизни. Его взгляд задержался чуть ниже моего лица дольше, чем это было бы вежливо.

Он, похоже, совсем не был удивлен. Не смущен. Не растерян. Какой там.

Мужчина прикрыл за собой дверь так спокойно, словно входил не в спальню к незнакомой девушке, а в кабинет, где его ждали бумаги на подпись. Он остановился в нескольких шагах от меня, сцепил руки за спиной и посмотрел так, что мне сразу захотелось либо закутаться во что-нибудь поплотнее, либо натянуть на себя одеяло по самую шею и исчезнуть из этого идиотизма.

— Вижу, вы пришли в себя, — произнес он ровно, без малейшей радости по поводу моего пробуждения. Голос у него был низкий, красивый, с той холодной четкостью, которая обычно бывает у людей, уверенных, что мир обязан подстраиваться под их интонацию. — Это к лучшему. Я не люблю неопределенность.

Я моргнула, все еще машинально прижимая к груди ткань рубашки.

— Где я? — спросила я, и собственный голос показался мне странно тонким на фоне его спокойствия. — Кто вы вообще такой?

Он чуть склонил голову. Не в знак вежливости — скорее как человек, который отмечает, что вопрос, в принципе, имеет право на существование.

— Арден Валльтерис, — сказал он. — Хозяин этих земель.

Конечно. Кто же еще.

Не сосед снизу, не экскурсовод и не случайный прохожий, решивший поинтересоваться, удобно ли мне в чужом замке. Хозяин земель. Именно так я и представляла себе человека, который входит без стука и смотрит на тебя так, будто ты досадная ошибка, а не живой человек с прошлым, с нервами и вполне законным желанием понять, какого черта происходит.

Арден сделал короткую паузу, будто дальше собирался сообщить нечто такое, что, по его мнению, должно было меня безумно обрадовать.

— Вас нашли на рассвете у внешней стены замка. В траве, неподалеку от старой южной террасы. Без сопровождения, без вещей, без опознавательных знаков. Вы были без сознания. Лекарь сказал, что серьезной угрозы нет и с вашим здоровьем все в порядке.

Я уставилась на него, пытаясь связать отдельные слова хоть в какую-нибудь разумную картину. В траве. У стены замка. Без сознания. Как забытый кем-то узелок с бельем. Но у меня нет привычки гулять по ночам у чужих замков. Вчера я ложилась спать в своей кровати. Со своим парнем. В своей жизни. Как я оказалась здесь?

— Я ничего не понимаю, — выдохнула я. — Я не знаю, как сюда попала. Я вообще должна быть не здесь.

— Это очевидно, — отозвался он так спокойно, что мне захотелось чем-нибудь в него бросить. — Обычно девушки не возникают у замка из воздуха.

О, прекрасно.

Значит, чувство юмора у него было. Просто замороженное до состояния зимнего булыжника.

Арден перевел взгляд к окну, словно ему было проще смотреть на сад, чем на меня, и следующие слова произнес тем же ровным, почти безразличным тоном, каким можно сообщить о погоде или смене караула.

— По нашим поверьям, если незамужнюю девушку находят на рассвете у чьих-либо владений — драконьих, эльфийских или человеческих, — это знак. Дар богов. Значит, она предназначена дому, на чьей земле была найдена.

Мне показалось, что я ослышалась.

— Простите… что?

Он посмотрел прямо на меня. И, к сожалению, именно теперь стало окончательно ясно, что он не шутит.

— Боги привели вас к моему дому, — произнес Арден чуть медленнее, будто разговаривал с человеком, у которого либо жар, либо очень плохая память. — Следовательно, выбор сделан. Как только вы окончательно оправитесь, состоится церемония. Мы поженимся.

Слово «поженимся» прозвучало у него так, словно речь шла не о людях, чувствах и, на минуточку, моей жизни, а о дате подписания каких-то незначительных документов.

Я уставилась на него, не сразу поверив, что он действительно это сказал.

— То есть, по-вашему, я что-то вроде… чудесного подарка от богов вам?

— Именно так, — ответил он.

И вот это спокойное «именно так» подействовало на меня хуже всего.

Не потому, что он орал. Не потому, что угрожал. А потому, что говорил с искренней убежденностью. С таким видом, будто озвучивает нечто настолько очевидное, что спорить тут в принципе не о чем.

— Не переживайте, — добавил он ровно, будто пытался меня утешить. — Вас не выгонят из замка. Более того, вы станете моей женой, что весьма почетно. Ваше положение будет защищено. У вас будет статус, дом, прислуга и все, что положено супруге дракона.

И именно на этом месте мой мозг, кажется, перестал обрабатывать информацию в штатном режиме. Воздух просто перестал поступать в легкие. Я уставилась на него, открыла рот, но вдохнуть не смогла. Он что-то еще говорил. Про почет. Про защиту. Про дом. Про то, что мне, видимо, очень повезло. А я поняла, что не могу дышать. Воздух исчез. Я судорожно схватилась за край подоконника, потом за горло, потом просто осела на колени, потому что ноги вдруг перестали меня держать.

— Уйдите, — прохрипела я.

Он, кажется, впервые слегка изменился в лице.

— Что с вами? Вам плохо? Позвать лекаря?

Надо же. Удивляться, значит, умеет.

— Мне станет лучше, как только вы выйдете из комнаты, — прохрипела я, силясь втянуть в себя воздух. — Уйдите.

Он не двинулся. Я подняла на него взгляд, полный уже не страха — чистой, задыхающейся ярости.

— Уйдите! — рявкнула я на последних силах.

И, слегка оторопев, он все-таки вышел. Дверь закрылась. А я повалилась на мягкий ковер и, наконец, втянула в себя воздух. Так. Дышим. Спокойно. Раз-два-три. Дышим.

Постепенно воздух начал снова помещаться в легких. Я смогла продышаться, потом прокашляться, но вставать так и не могла. Просто лежала на полу, дышала и чувствовала, как дрожит все тело.

Потом подползла к окну, оперлась локтями о подоконник и попыталась сфокусировать взгляд на деревьях и дорожках внизу. Стояла так на коленях, цепляясь за холодный камень, и пыталась собрать мысли в кучку.

Перед глазами тут же снова встал образ мужчины.

Красивый — да. Безупречно собранный, сильный, явно привыкший к власти — да. Но за этой правильной, почти пугающей красотой не было того, что всегда было в Косте. Ни тепла. Ни мягкости. Ни той надежной человеческой доброты, которая не бросается в глаза сразу, зато остается с тобой в самые плохие дни.

Я вдруг так ясно вспомнила Костю, что у меня сдавило грудь.

Высокий, подтянутый, всегда собранный, с той спокойной мужской силой, которая не нуждается в демонстрации. Темные волосы — густые, аккуратно уложенные, иногда чуть непослушные у висков, если день был длинным или он в очередной раз проводил ладонью по голове, задумавшись. Лицо красивое, но не глянцевое — взрослое, выразительное, с четкими скулами, прямым носом и твердым подбородком. В нем вообще все было про сдержанность и внутреннюю опору. Он не улыбался без конца, не сыпал словами, не разыгрывал из себя душу компании. Но стоило ему посмотреть этим своим внимательным, глубоким взглядом, и я всегда чувствовала одно и то же: рядом со мной человек, который не предаст.

Да, в Косте тоже была тяжесть. Он тоже не выглядел мальчиком-весельчаком. В нем было что-то от старого черно-белого кино: темное пальто, спокойная осанка, привычка держать руки в карманах, молчать дольше, чем другие, и говорить только тогда, когда действительно есть что сказать. Но рядом с ним молчание никогда не было холодным. Оно было надежным. Живым.

Я помнила, как он смотрел на меня по утрам — еще сонный, с едва заметной усталостью в глазах и тем теплом, которое вообще-то редко показывал кому-то кроме меня. Помнила его руки — сильные, спокойные, уверенные. Помнила, как он поправлял мне шарф на улице, ворчал, что я опять оделась слишком легко, и делал это так, будто забота — не подвиг, а что-то совершенно естественное.

И вот теперь передо мной стоял мужчина, который, возможно, по местным меркам был подарком богов, мечтой женщин и вообще ходячим аргументом в пользу местной аристократии. Хозяин земель, чтоб его. А я смотрела на него и видела только одно: это не Костя. И никогда им не станет.

— Нет, — прошептала я. — Нет. Надо выбираться отсюда.

Я доползла до кровати, рухнула в нее, все-таки спряталась под одеяло и закрыла глаза, надеясь, что когда проснусь, этот мир исчезнет и я увижу напротив лицо Кости.

Мне снилась наша квартирка, запах утреннего кофе, первое свидание в торговом центре. Да, место странное для романтики, но мы тогда решили совместить приятное с полезным: выбирали Косте осеннюю куртку, а потом пошли в кафе. Много болтали, смеялись, и, кажется, именно в тот день я безоговорочно отдала своему будущему парню сердце.

Проснулась я от звука открывающейся двери. «Костя пришел», — радостно подумала я спросонья. Но, открыв глаза, снова увидела этого мужчину.

— Ну не-е-ет, опять вы, — прошептала я, и из глаз сами собой полились слезы. — Я все еще здесь…

— Боюсь, вам придется смириться, — склонил голову мужчина. — Теперь вы невеста дракона и подарок богов мне.

— Дракона? — всхлипнула я. — Еще и дракон? Какой ужас…

Мужчина, кажется, оскорбился. Лицо его заледенело окончательно. Но мне было плевать.

— Не знаю, как в вашем мире, но в нашем драконы — уважаемая раса, — процедил он.

— Нисколько не сомневаюсь, — смахнула я слезы и подтянулась в кровати, принимая сидячее положение. — Но дело в том, что у меня уже есть любимый человек. Я не могу выйти за вас замуж.

Может, если объяснить ему нормально, он поймет? Может, вернет меня домой? Может, это вообще какая-то чудовищная ошибка, которую можно исправить?

— Боюсь, у вас нет выбора, — философски пожал он плечами.

— Нет, я не выйду за вас замуж, услышьте меня, — почти вскрикнула я, но голос прозвучал сипло и устало.

Арден чуть приподнял бровь. Да, точно. Его же зовут Арден.

— Нет?

— Я не собираюсь за вас замуж, — повторила я, чувствуя, как голос дрожит уже не от страха, а от ярости. — Мне все равно, что вам там подарили ваши боги. Я не вещь, не знак и не подарок.

Он не перебил. Только смотрел.

— Вы не понимаете собственного положения, — произнес он наконец. — Вам нечего бояться. Вы будете под защитой моего дома. У вас будет имя, положение, достаток, безопасность. Собственный дом, слуги, уважение. Ни одна разумная женщина не сочла бы подобный союз оскорблением.

— Вы повторяетесь, — устало прошептала я и прикрыла глаза. Потом все-таки подняла на него взгляд. — Вы можете вернуть меня домой?

В его лице ничего не изменилось.

— Нет, не могу. Никто не знает, как возвращать странствующих дев туда, откуда они прибыли. Более того, это неразумно. Это дар богов. Вы должны быть счастливы, что вас выбрали.

Вот оно. Не грубость. Хуже.

Искреннее, вбитое в кости убеждение, что он предлагает мне не клетку, а награду. Что женщина должна быть благодарна за красивую жизнь, сильного мужа и отсутствие необходимости выбирать самой.

Я смотрела на него и с каждой секундой все яснее понимала: он действительно не понимает, что именно сейчас говорит.

— А если мне не нужен ваш достаток? — спросила я тихо.

Он нахмурился.

— Это говорит потрясение.

— А если мне не нужно ваше имя? Ваш дом? Ваш престиж? Если мне вообще ничего от вас не нужно? — продолжила я.

— Вам нужен порядок, — ответил он так спокойно, что мне захотелось закричать. — После случившегося любая женщина предпочла бы определенность.

Любая женщина. Вот так просто. Как будто все мы скроены по одному лекалу: дай крышу, золото, красивого мужчину и безопасность — и сердце должно послушно заткнуться.

— У меня есть человек, которого я люблю, — сказала я, и голос все-таки дрогнул. — Я должна вернуться к нему.

В его лице ничего не изменилось. Вообще ничего.

— Ваши прежние привязанности остались по ту сторону того, что привело вас сюда, — отозвался он. — Вам придется принять реальность такой, какова она теперь.

Прежние привязанности. У меня в груди что-то оборвалось. Костя, значит, теперь — «прежняя привязанность»?

— Нет, — сказала я уже жестче. — Не придется.

Арден смотрел спокойно.

— Вам тяжело, я понимаю.

О, ну спасибо. Какое великодушие.

— Нет, вы не понимаете, — выдохнула я и сама услышала, как срывается голос. — Вы вообще ничего не понимаете. У меня есть любимый человек. Я люблю его. Я не хочу ваших денег. Не хочу ваш дом. Не хочу ваш статус. Не хочу быть вашей женой только потому, что вашим богам вдруг стало скучно.

В этот раз он чуть сузил взгляд. Не от боли — от непривычки к тому, что кто-то разговаривает с ним так прямо.

— Сердце, — произнес он с едва заметной сухостью, — плохой советчик там, где речь идет о судьбе.

Я даже не сразу поверила, что он это сказал. А потом во мне будто что-то треснуло.

— Мое сердце уже отдано, — сказала я тихо, но так отчетливо, что каждое слово ударилось о стены. — И навсегда. Вы можете считать меня подарком, знаком, чьей-то милостью, чем угодно. Но я никогда не буду вашей. Никогда.

На миг повисла тишина. Он не отвел глаз. Не повысил голос. Не вспылил. Просто смотрел на меня с тем самым ледяным спокойствием человека, привыкшего, что время и обстоятельства в конце концов ломают любое сопротивление.

— Вам лучше сосредоточиться на выздоровлении, Алина, — произнес он наконец. — С остальным вы смиритесь позже.

И вот тут мне впервые по-настоящему захотелось его ударить. Я стиснула пальцы на ткани рубашки так сильно, что тонкая вышивка впилась в кожу.

— Тогда лучше услышьте это сразу, — сказала я. — Мой ответ не изменится.

Он не шелохнулся.

— Я не выйду за вас замуж. Не сегодня, не когда мне станет лучше и не после того, как ваши боги, жрецы или кто тут еще решает, что пора. Вы можете считать меня подарком, знаком, чем угодно, но это ничего не меняет.

Он смотрел на меня долго. Не перебивая, не споря, не повышая голоса. Просто смотрел — холодно, с тем высокомерным терпением, которое особенно бесит в людях, уверенных, что время работает на них.

И от этой мысли мне стало так противно, что страх внезапно отступил еще на шаг.

Он мне не поможет.

Значит, надо брать себя в руки и самой пытаться разобраться в ситуации, в которой я оказалась — по чьей-то милости или немилости. И начинать лучше сейчас.

— И еще, — после короткой паузы добавила я, пока он не решил, что разговор закончен. — Раз уж вы считаете своим долгом распоряжаться моей судьбой, принесите мне книги с местными законами.

На долю секунды в его лице мелькнуло нечто похожее на удивление.

— Если вы руководствуетесь какими-то законами, обычаями, религиозными правилами — прекрасно. Я хочу знать, на каком основании вы вообще решили, что можете назвать меня своей невестой и объявить о свадьбе, не спросив моего мнения. Принесите мне книги. Все, что касается брака, прав женщин, владений, ваших обычаев. Я хотя бы должна понимать, чем вы руководствуетесь.

Арден молчал. Не возразил. Не усмехнулся. Просто стоял, глядя на меня тем самым непроницаемым взглядом, от которого по спине пробегал холодок.

— Вы меня услышали? — спросила я.

Он чуть склонил голову. А потом развернулся и вышел.

Дверь закрылась негромко, почти вежливо. И почему-то именно это оказалось хуже всего. Не спор. Не приказ. Не угроза. А уверенность, что отвечать мне необязательно. Что он и так все решил. Я еще несколько секунд смотрела на дверь, не двигаясь.

А потом меня сломало.

Не красиво. Не с одной прозрачной слезой и гордым поворотом к окну. Меня накрыло такой волной, что, кажется, она и камни могла бы сдвинуть, не то что одну меня. Меня скрутило пополам, будто кто-то с размаху ударил под дых, воздух снова перестал помещаться в легких. Я схватилась за край стола, попыталась удержаться, не смогла, почти осела на пол и только тогда поняла, что уже рыдаю — захлебываясь, всхлипывая, судорожно и некрасиво, с тем отчаянным, детским ужасом, который приходит, когда мир ломается по-настоящему и никто не собирается возвращать его обратно.

— Нет… — выдохнула я в пустую комнату. — Нет, нет, нет…

Я не знаю, сколько просидела на полу. Потом все-таки поднялась, добралась до кровати, упала лицом вниз, вцепилась в подушку и завыла. По-настоящему.

С хрипом, с болью, с рвущимся из груди звуком, от которого самой стало страшно. Я звала Костю — сначала шепотом, потом вслух, потом почти крича в подушку, как будто он мог услышать меня сквозь этот чужой камень, сквозь миры, сквозь весь этот кошмар.

— Костя… — выдохнула я. — Костя, пожалуйста…

Ответа, конечно, не было. И это оказалось самым страшным. Не дракон. Не замок. Не чужой мир. А тишина. Та страшная тишина, в которой любимый человек не приходит, не потому что не хочет, а потому что не может.

Костя всегда был рядом. Всегда помогал найти верное решение, даже когда я сама уже была готова лечь на пол и объявить себя трагической героиней. Но сейчас его рядом не было. И это добивало меня окончательно.

Ко мне несколько раз заходили женщины — тихие, в одинаковых светлых платьях, с лицами, на которых смешались страх, жалость и дурацкая почтительность. Они приносили еду, воду, какие-то настои в тонких кувшинах, пытались уговорить меня хотя бы попить, но я только мотала головой. Один раз одна из них — совсем юная, с веснушками на переносице — осторожно шагнула ко мне ближе и сказала что-то мягким, незнакомым языком, и от самого звучания этого чужого мира мне стало так тошно, что я отвернулась к стене.

Я ничего не ела. Вообще.

Мне принесли бульон — от его запаха меня скрутило так, что пришлось сесть, закрыв рот рукой. Поставили поднос с фруктами — сладкий, густой аромат вызвал резкую, почти болезненную дурноту. Даже травяной отвар, от которого тянуло мятой и еще чем-то терпким, едва не заставил меня подскочить к окну.

Я решила, что это от нервов. Да и от чего еще?

Всю первую ночь я почти не спала. Проваливалась в тяжелое забытье на несколько минут, вздрагивала, просыпалась и снова не сразу понимала, где нахожусь. Каждый раз первые секунды были почти счастливыми — пока взгляд не цеплялся за высокий потолок, за тяжелые шторы, за чужой камень стен. И тогда внутри опять все обрывалось.

На второй день стало еще хуже.

Я уже не рыдала непрерывно — слезы, кажется, просто кончились, — но внутри было пусто, как после пожара. Я сидела у окна, завернувшись в одеяло, смотрела на безупречно красивый сад и ненавидела его всей душой. Эти дорожки, эти цветы, этот свет — все казалось издевательством. Мир был слишком прекрасен для того, чтобы я могла всерьез поверить, будто он не собирается сейчас же вернуть меня назад. Вот только он не возвращал.

Я почти не говорила. Не отвечала на осторожные вопросы служанок. Не притрагивалась к еде. Пару раз пыталась заставить себя выпить воды, но стоило сделать несколько глотков, как желудок сжимался, во рту становилось горько, а к горлу подкатывала тяжелая тошнота.

А потом я подумала: Костя наверняка уже ищет меня.

Эта мысль стала приходить снова и снова, иногда спасая, иногда добивая окончательно. Я не знала, откуда во мне эта уверенность, но была абсолютно убеждена: Костя ищет. И задействует все, что только возможно и даже невозможно.

Я представляла его слишком ясно. Как он поймет, что меня нет. Как сначала решит, что случилась какая-то глупость, недоразумение, путаница. Как очень быстро поймет: нет, не недоразумение. Беда. Как у него потемнеет взгляд. Как он начнет искать, цепляться за любую нитку, разговаривать с кем угодно, ломиться в любые двери, лишь бы найти объяснение.

И от этого становилось только больнее. Потому что я не могла дать ему ни знака, ни голоса, ни следа. А мне так хотелось хоть как-то помочь ему в помощи мне. В этом были все мы: мы всегда помогали друг другу, мы были командой и добивались целей вместе. Но сейчас между нами был этот дурацкий мир.

На следующий день вечером меня снова накрыло. Я не знала, какой день по счету идет: мне казалось, что я здесь уже вечность. Волна накрыла уже не так бурно, как в первый раз, а тише, страшнее. Я сидела на полу у кровати, прижав колени к груди, и плакала молча, не вытирая слез. Они просто текли — одна за другой, бесконечно, как будто внутри меня открыли кран и забыли закрыть. Я шептала Костино имя почти беззвучно, как молитву, как последнее, что связывало меня с собой прежней.

Так я и провела целый день, надеясь, что все как-нибудь само встанет на свои места, что все исправится, нужно просто подождать. На третий день я проснулась с ощущением, что умерла и почему-то все еще обязана жить дальше.

Тело было ватным. Голова тяжелой. Глаза болели так, будто в них насыпали песка. Во рту пересохло, горло саднило после слез и бессонницы. Я с трудом поднялась, дошла до умывальника и, наклонившись к воде, вдруг замерла — от одного только запаха мокрого камня и травяного настоя, стоявшего рядом в кувшине, меня резко замутило.

Я вцепилась в край стола. Нет, ну прекрасно. Я пережила попадание в другой мир, дракона, замок, впереди маячит перспектива принудительного брака, а теперь меня еще и тошнит от воды.

Постояв так с минуту и дождавшись, пока мерзкая волна отступит, я все-таки заставила себя отпить немного отвара. На вкус он был горьковатый, терпкий, но теплый. Желудок протестующе сжался, однако на этот раз все осталось внутри. Через полчаса я сумела проглотить несколько ложек бульона. Потом еще немного.

Почти подвиг. И именно тогда в голове впервые шевельнулась мысль, от которой я сначала даже отмахнулась. Нет. Не сейчас. Не здесь. Но мысль не ушла. Задержка.

Она ведь уже была. Небольшая, но была. Дома, в последние дни, я списала все на усталость, сбитый режим, нервы. Потом была слабость — тоже обычная, как мне тогда казалось. Раздражали запахи. Тянуло спать. А я ничего не проверила. Не успела. Не подумала. Жила, как жила, уверенная, что у меня еще будет время и я обязательно схожу к врачу.

Но жизнь решила все за меня. Кстати о жизни.

Я медленно села на край кровати. Сердце застучало иначе. Не как в панике. Тише. Тяжелее. Если я права… Я опустила ладонь на низ живота — неуверенно, почти боясь собственного жеста. Если я права, то я здесь не одна.

Мысль была такой огромной, такой невозможной, что я даже не смогла сразу впустить ее в себя целиком. Страшно. Светло. Почти больно. И вместе с тем — как будто в абсолютной темноте вдруг загорелась крошечная, живая точка.

Нет, уверенности у меня не было. Только подозрение. Только память о задержке, тошноте, слабости. Только это новое, странное знание собственного тела, которое внезапно перестало быть просто моим.

Я прикрыла глаза.

— Если я права… — прошептала я так тихо, что сама едва услышала собственный голос. — Если ты правда есть…

Горло снова сжало, но уже не от истерики, и я вдруг поняла, что впервые за эти три дня думаю не только о том, как мне больно, а о том, что я обязана сделать.

Выжить. Прийти в себя. Найти путь домой.

Потому что если внутри меня действительно ребенок Кости, значит, я не имею права разваливаться дальше. Мы с Костей так мечтали о детях. Недавно отметили целых четыре года вместе и уже всерьез думали о том, что пора. Мы этого хотели. По-настоящему хотели. И если я правда ношу его малыша под сердцем, значит, я точно вернусь домой. Не знаю, почему я вдруг была в этом так уверена, но внутри меня будто щелкнуло: этот ребенок — не просто ребенок. Это связь. Нить. Что-то очень важное между мной и моей настоящей жизнью.

В тот же день я впервые осознанно заставила себя доесть бульон до конца. Потом выпила отвар.

Потом долго сидела у окна, глядя на сад уже не с бессильной ненавистью, а с холодной, медленно собирающейся решимостью. Да, меня все еще трясло. Да, от слабости подрагивали руки. Да, при резких запахах к горлу снова подкатывала тошнота. Да, мир по-прежнему был чужим, страшным и слишком красивым, чтобы не хотелось его ненавидеть. Но теперь у меня появилась цель, за которую можно было держаться не только сердцем, но и зубами.

Костя будет искать меня, а я пойду ему навстречу.

И прежде всего мне нужны были ответы. Когда Арден пришел снова, я уже не лежала лицом в подушку и не задыхалась от слез. Я сидела в кресле у окна — бледная, с сухими губами, с тяжелой слабостью в теле, но уже достаточно собранная для того, чтобы говорить.

Он остановился на пороге, и его взгляд на миг задержался на моем лице чуть внимательнее, чем раньше. Наверное, ждал, что я наконец начну быть благоразумной.

— Вы выглядите лучше, — произнес он.

— Я все еще не собираюсь за вас замуж, — сказала я.

В его лице не дрогнул ни один мускул.

— Упрямство не всегда украшает женщину.

— А самоуверенность не всегда украшает мужчину, — отрезала я.

Кажется, он даже не обиделся. Слишком привык считать свои слова окончательными.

— Вы еще не понимаете, что вам предлагают.

Я подняла на него взгляд.

— Тогда объясните.

Арден чуть медленнее прошел в комнату. Остановился у стола, провел кончиками пальцев по резному краю спинки кресла и заговорил ровно, почти терпеливо — так, как, наверное, объясняют ребенку, почему он должен быть благодарен за подарок, который не просил.

— Быть женой дракона — значит быть под защитой одного из сильнейших домов этих земель. Это имя, положение, почтение. Это богатство. Собственный дом. Слуги. Право распоряжаться хозяйством. Безопасность, которой у вас сейчас нет. Ни одна разумная женщина не отказалась бы от подобной участи.

— То есть вы всерьез думаете, что меня можно купить? — спросила я.

— Я думаю, что вы напуганы и не способны оценить собственную удачу.

Я коротко, хрипло рассмеялась.

— У меня остался любимый человек по ту сторону вашего мира. Вы понимаете это? Не просто мужчина, с которым было удобно. Не удачный вариант. Не кто-то, кого можно заменить титулом, кошельком и красивым лицом. Я люблю его. И мое сердце уже отдано.

Он смотрел на меня все так же спокойно.

— Повторюсь: сердце — плохой советчик там, где речь идет о вашей дальнейшей жизни.

— Нет, — ответила я тихо. — Это единственное, что во всей этой истории не врет.

Я встала слишком резко, и комната тут же качнулась. Пришлось на секунду ухватиться за подлокотник кресла, чтобы не потерять равновесие. Арден заметил, конечно, но не двинулся с места.

Когда слабость чуть отступила, я выпрямилась.

— У меня к вам просьба, — сказала я.

— Просьба?

— Да. Принесите мне книги с местными законами. В прошлый раз вы проигнорировали мое желание, сейчас же я настаиваю.

Арден смотрел на меня несколько секунд. Не с прежним раздражением, не с усталой снисходительностью — внимательнее.

— Законы, обычаи, все, чем вы тут прикрываетесь, когда решаете чужую судьбу. Я хочу знать, на каком основании найденная у стены замка женщина вдруг автоматически становится невестой хозяина этих земель, — твердо повторила я.

Он молчал. Я тоже.

Хотя внутри уже снова мелко дрожало — от слабости, от тошноты, от страха, что он опять просто развернется и уйдет. Оставит меня здесь, среди камня, ветра и чужой красоты, без ответов и без права хотя бы понять, в какой именно клетке я очнулась.

— Вы слишком слабы для подобных занятий, — произнес он наконец.

— Возможно, — ответила я. — Но мне все равно нужны книги.

Арден чуть склонил голову. Не в знак согласия — скорее как человек, который мысленно примеряет новую деталь к уже собранной картине и вдруг понимает, что она меняет весь рисунок.

— Хорошо, — сказал он.

Я даже не сразу поверила, что ослышалась правильно.

— Что?

— Вы получите книги.

И вот это уже было неожиданно.

Он произнес фразу так спокойно, словно одолжил мне не ключ к пониманию мира, а салфетку к завтраку. Но в его взгляде промелькнуло что-то новое. Не насмешка. Не раздражение. Интерес. Холодный, настороженный, опасный.

— Отдыхайте, Алина, — сказал он. — Выглядите так, будто еще немного — и упадете.

— Какая трогательная забота.

Он не ответил. Развернулся и вышел с той же безупречно спокойной уверенностью, которая бесила меня с первой минуты.

Дверь закрылась. Я сидела еще несколько секунд неподвижно, потом медленно выдохнула и опустилась обратно в кресло. Руки дрожали. Тошнота снова поднималась к горлу. Голова гудела так, будто внутри нее били в колокол.

К вечеру комната погрузилась в мягкий золотистый свет. Солнце ушло ниже, длинные полосы закатного тепла легли на пол, на ковер, на край постели, на тяжелые шторы. За окном сад стал темнее, глубже, будто весь день притворялся безобидным, а теперь вспоминал, что вообще-то он часть мира, где драконы считают женщин подарками богов, а любовь — дурной прихотью, которая проходит, если достаточно окружить женщину шелком, золотом и охраной.

Я сидела у окна, поджав под себя ноги, и пыталась не думать о слабости. После бульона и отвара стало чуть легче, но не настолько, чтобы я могла позволить себе роскошь забыть о собственном теле. Стоило только резко повернуть голову — и под висками начинало неприятно тянуть. От слишком густого запаха цветов за окном подташнивало. Руки время от времени дрожали так, что приходилось сцеплять пальцы на коленях и делать вид, будто я просто задумалась.

Когда в дверь постучали, я подняла голову сразу. Не дожидаясь ответа, она открылась.

Арден вошел в комнату так же спокойно, как прежде, словно дверь, пространство и мое настроение изначально входили в список принадлежащих ему вещей. В руках у него было несколько книг — старых, тяжелых, в темных кожаных переплетах с металлическими уголками. Он держал их легко, будто это были не увесистые тома, а тонкие папки с бумагами.

У меня сразу выпрямилась спина. Значит, все-таки принес.

На один короткий миг я даже почувствовала что-то вроде торжества. Небольшого, но настоящего. Не потому, что уже победила — до победы было как до луны пешком, — а потому, что сумела сдвинуть хоть что-то. Заставить этот мир ответить.

Арден подошел к столу и без лишней церемонии положил книги на столешницу. Глухой тяжелый звук разошелся по комнате. Я невольно вздрогнула.

— Вы просили законы, — произнес он. — Я решил, что вам будет полезно ознакомиться с ними лично.

Я медленно поднялась. Комната тут же качнулась, и мне пришлось опереться ладонью о спинку кресла, прежде чем сделать первый шаг. Слабость в коленях, тошнота и почти героическая попытка выглядеть человеком, который все контролирует.

Арден снова заметил, разумеется. Но вместо колкости только молча ждал, пока я подойду ближе.

Я остановилась у стола и посмотрела на книги.

Кожа переплетов была темной, почти черной, местами потертой. На корешках тянулись тисненые узоры и незнакомые знаки — острые, вытянутые, будто их не писали, а царапали чем-то тонким и очень уверенным. Красиво. Чуждо. Совсем не похоже ни на один известный мне алфавит.

— Здесь собраны законы о союзах, наследовании, правах домов, а также древние установления, на которых до сих пор держится обычай странствующих дев, — сказал Арден. — Этого достаточно, чтобы понять мое положение.

Мое положение. Не наше. Не ситуацию. Конечно. Ведь ему приходится следовать традициям, и он, конечно же, этого не хочет. Так я и поверила.

Я провела кончиками пальцев по верхнему переплету.

— Благодарю, — сказала я ровно.

Он чуть заметно склонил голову. В этом движении не было насмешки — только наблюдение. Сдержанное, внимательное, неприятно цепкое.

— Полагаю, — продолжил он, — если вас и впрямь интересует не просто наш с вами спор, а понимание, то вы найдете эти книги полезными.

Что-то в его голосе изменилось. Не сильно. Не настолько, чтобы это можно было назвать теплом, упаси господи. Но той утренней самодовольной уверенности в моей беспомощности там уже не было. Он не издевался.

Он проверял.

— А вы так спокойно отдаете мне законы, по которым собирались навязать брак, — сказала я, не глядя на него. — Не боитесь, что я найду там что-нибудь неудобное?

— Боюсь? — в его голосе мелькнула почти невидимая сухая усмешка. — Нет. Но мне действительно интересно, что именно вы увидите в этих текстах.

Вот это уже действительно интересно. Фраза прозвучала негромко, без красивой театральности, но от нее у меня по спине пробежал неприятный холодок. Не потому, что он повысил голос или сделал что-то угрожающее. Наоборот. Потому что наконец стало ясно: Арден не считает меня просто истеричной чужачкой. Он заметил, что я хватаюсь не только за эмоции. И теперь смотрел внимательнее.

Как на задачу, в которой появилось второе дно.

— А вы уверены, что я вообще смогу их прочитать? — спросила я.

Этот вопрос вырвался сам. Он посмотрел на меня чуть дольше.

— Это зависит не от меня, — произнес он.

— А от кого?

— От того, почему вы здесь.

Я уставилась на него. Он, кажется, понял, что сказал чуть больше, чем собирался, потому что лицо снова стало непроницаемым.

— В моих землях официальные записи ведутся на драконьем языке, — сказал он уже суше. — Общий язык знают все, кто имеет дело с торговлей, двором и внешними гостями. Но древние законы, родовые соглашения и священные тексты хранятся в первоначальном виде.

— То есть вы не знаете, смогу ли я их понять?

— Я знаю, что обычный человек — нет.

Ну, замечательно. Значит, тут у нас либо неприятный комплимент, либо очень плохая новость.

— А странствующие девы? — спросила я, цепляясь за фразу. — Те, что попадали сюда раньше. Такие же были? Они могли читать?

На этот раз он ответил не сразу.

— Были. Это не редкость. Раз в пару лет стабильно появляются. Но вот читать без специального обучения — редко. Очень редко. Чаще им переводили лишь то, что считали нужным. Иногда тексты оставались для них закрытыми вовсе. Говорить и понимать странствующие девы могут на нашем, общем, языке. И вы сейчас понимаете, что я говорю, и говорите сами. Но вот читать… я не уверен.

Вот, уже похоже на мир, а не на удобную сказку. Не всем открывается. Не всегда. Значит, если мне удастся — это не норма. Хорошо это или плохо, я пока не знала, но лучше было понимать заранее, где могут быть препятствия.

— И вы решили проверить, редкость я или неудобство? — спросила я.

— Полагаю, вы способны совместить оба качества.

Я почти улыбнулась. Почти.

— Лестно.

Арден ничего не ответил. Только отошел на полшага, оставляя мне пространство.

Я осторожно вытянула верхний том из стопки. Книга оказалась тяжелее, чем выглядела. Пальцы слегка дрогнули, и я крепче сжала переплет, чтобы не опозориться перед этим человеком еще и тем, что уроню драконье законодательство себе под ноги.

Раскрыла почти наугад. И замерла.

Странные вытянутые знаки, еще секунду назад похожие на острые черточки и завитки, вдруг словно дрогнули перед глазами. Нет, не поплыли, не вспыхнули, не превратились в сияющий магический фейерверк — все случилось тише, страшнее, почти буднично. Просто чужие буквы вдруг начали складываться в слова. Осмысленные. Понятные. Так, будто кто-то незаметно переставил внутри моей головы нужный ключ.

Я судорожно вдохнула. Текст лежал передо мной уже не мертвыми символами, а фразами, которые я понимала так же ясно, как если бы они были написаны на русском.

«О порядке заключения союзов между домами крови и пламени…»

Ниже — еще строчка. И еще. Я читала. Я. Читала. Драконий. Очень медленно я подняла голову. Арден не шевельнулся. Но в его взгляде впервые за все время мелькнуло нечто вроде резкого, почти хищного внимания.

— Вы понимаете текст, — сказал он.

Не спросил. Констатировал. У меня пересохло во рту.

И только в эту секунду до меня по-настоящему дошло: черт. Он ведь и правда дракон. Не просто красивый высокомерный мужчина с ужасным характером и комплексом хозяина мира, а настоящий дракон. С родовыми законами. С древним языком. С богами, обычаями и черт знает чем еще. И этот самый дракон сейчас смотрит на меня так, будто видит не девушку, найденную в траве, а нечто куда более неудобное.

Мысль мелькнула, обожгла и тут же была отогнана. Потом. Испугаюсь потом. Сейчас важнее другое.

Я снова посмотрела в книгу, прочла еще строчку, потом еще. Все было ясно. Четко. Без усилия. Как будто не я вчитывалась в текст, а он сам спокойно открывался мне.

— Понимаю, — ответила я наконец.

Тишина в комнате стала гуще.

— Вот это уже действительно интересно, — произнес Арден.

Всего одна фраза. Но в ней уже не было прежней колкой снисходительности. Только настороженность и расчет. Как будто он мгновенно перестраивал в голове все, что успел обо мне решить. Я аккуратно перевернула страницу.

— Вы быстро усваиваете новую реальность, — сказал этот мужчина-дракон.

— Слишком уж она навязчивая, чтобы ее не усвоить.

Он пропустил колкость мимо себя. Я закрыла книгу — не резко, а осторожно, чтобы не показать, как вдруг вспотели ладони.

— Тогда, может быть, оставите меня наедине с этим неожиданным открытием?

На этот раз уголок его губ действительно дрогнул. Совсем немного.

— Оставлю. Но рекомендую не переоценивать находку.

— А я бы рекомендовала вам не переоценивать собственный контроль над ситуацией.

Вот теперь пауза вышла почти приятной. Он посмотрел на меня долго, внимательно, как будто примерял эту новую версию меня к той, что лежала здесь несколько дней назад, сломанная и рыдающая. И, кажется, пришел к выводу, что первая ему нравилась куда больше.

— Не сидите всю ночь над книгами, — произнес он наконец. — Вам нужен сон.

И вышел. С той же выверенной собранностью, которая почему-то пугала куда сильнее, чем если бы он попытался отнять книгу или сорвался на крик. Потому что теперь было ясно: Арден не проиграл. Он просто сменил стратегию.